Вова помотал коротко стриженой головой и даже замычал от бессильного гнева и душившей его безысходности. Ох, открутит теперь Клещ его бригадирскую башку. Прямо против резьбы и открутит…
В конце третьего дня пути мы наткнулись на тоненький, петляющий меж спутанных корней ручеек и, поднявшись чуть выше по течению, обнаружили бьющий из-под замшелых валунов родник. Возле него и разбили лагерь. Родничок очистили от напавшего мусора, складной лопаткой Лелека углубили ямку меж камней и получили, после того как осела муть, прекрасный источник чистейшей вкусной воды.
Настроение после сытного ужина было приподнятым, даже веселым. Страхи остались где-то там, позади. Наши чувства за прошедшее время вообще, похоже, несколько атрофировались. И это было вполне объяснимо, потому что подобный калейдоскоп событий — событий кровавых, тяжелых для неподготовленной психики обычного обывателя, каковым, по существу, являлся каждый из нас — должен был либо сию неподготовленную психику покалечить, либо заставить сознание (или подсознание) воздвигнуть своего рода защитный барьер, вычленявший факты и отражавший, на манер щита, их эмоциональную подоплеку.
Вполне допускаю, что если бы мы в спокойной обстановке присели и стали вдумчиво вспоминать все, что с нами приключилось, мы бы тут же разом «сдвинулись». Однако где-то приседать и обмозговывать свои мытарства мы, слава богу, не имели ни времени, ни желания. А потому в разговорах вообще предпочитали касаться исключительно тем посторонних и обсуждать лишь некие абстрактные, не связанные с настоящим, проблемы.
Так и сейчас: беседа шла ни о чем. Лелек вещал что-то о своих впечатлениях от поездки в Индию на «челночную» разведку. Для меня эта страна всегда была страной загадочной, скорее даже не страной, а неким волшебным символом. При слове «Индия» мне немедленно представлялись купающиеся в золоте раджи, вольготно бродящие по раскаленным улицам глинобитных городов слоны, темнокожие йоги в гигантских тюрбанах, черноокие, вечно что-то распевающие красавицы и красавцы, тучные священные коровы, сикхи с кривыми ножами, колонизаторы в пробковых шлемах и прочая экзотика. Лелек, однако, безжалостно рушил мою мечту:
— Жара, — говорил он, — дикая влажность, вонь, грязища, и куда ни глянь — валяются в этой грязище нищие черноокие красавицы и красавцы вперемежку со священными коровами и обкурившимися гашиша немытыми сикхами в тюрбанах. А те, кто не валяется в пыли, все равно не танцует и не поет безостановочно, потому что занят куда более возвышенной проблемой добычи себе на пропитание. Причем добыча эта идет в основном в карманах и портмоне туристов посредством банального попрошайничества. И попрошайничают все, начиная со скелетообразного нищего на Тибетском рынке и заканчивая самыми высшими сферами. Нищий, — говорил Лелек, — просит рупию, коридорный в отеле — пять рупий, официант — десять, чиновник в аэропорту — тоже десять, но уже долларов, ну и так далее… Такая вот своеобразная «Табель о рангах»: чем выше социальное положение, тем большая требуется мзда.
— Ну, в этом мы от них недалеко ушли, — проводил параллели Михаил. — В каком-то смысле даже, напротив, они ушли дальше нас. Они хоть просят. Наши — требуют, а то и просто берут… Ха! Верещагин наоборот: «Абдулла! Таможня берет добро!». И берет. Все без остатка.
— И так — всю нашу долгую историю, — добавлял я. — Как начали охальничать со времен чубатого Святослава, так и не остановимся никак. И холопам своим никогда не платили, даже совсем наоборот, еще и калечили в качестве благодарности, как Барму с Постником, например, тех, что Собор Василия Блаженного построили…
— А что с ними сделали? — поинтересовался Лелек.
— Да так… Глаза выкололи и опустили на все четыре стороны… А служилым — ну, воеводам и чиновникам всяким — платили. Но платили мало. Зато давали вотчины в кормление. И сейчас дают. И они кормятся с них, как умеют, а умеют по-разному, но чаще всего почему-то — до заворота кишок. Как перестанет в глотку лезть, тогда только от кормушки отваливаются, да и то ненадолго.
— Аки кадавр, желудочно неудовлетворенный, — прокомментировал Миша.
Мы рассмеялись, потому что классику нашего времени читали все и потому, что сравнение было портретным и весьма удачным.
А Болек продолжал все это время строчить что-то в своем блокноте.
— Слушай, а почему ты не пишешь песни или хотя бы слова для песен? — спросил я его. — У тебя бы точно получилось. Тем более по сравнению с тем, что несется на нас с эстрады. Ведь это на два, а то три порядка хуже, чем твои самые неудачные опыты.
