Немцы сделали колоссальную ошибку, захватив Норвегию, — не разрешали норвежцам рыбачить, отобрали плавсредства, а для тех, у кого не отобрали, ввели очень жесткие требования. Норвежцы жили в основном рыбным промыслом, поэтому, естественно, в большинстве своем немцев не поддерживали.
В 1943 году норвежское подполье было вскрыто, немцам удалось в него внедриться, и норвежцы, и мы, понесли большие потери. Большинство групп ходило с норвежцами. А я ходил с Сутягиным. До войны он был военным атташе в Норвегии, а потом работал у нас в разведотделе. Он в совершенстве знал норвежский язык.
В 1978 году норвежцы приезжали в Ленинград, провинция Финнмарк прислала делегацию, и мне позвонил Василий Сергеевич Толстиков и говорит: «Норвежцы приезжают. Вы вместе воевали, как бы собраться». Толстиков из Китая вернулся, он был до этого секретарем Ленинградского обкома. Короче, я пригласил Сутягина, Барышева, Антонова, и мы встретились на Кутузовской набережной, в Доме ветеранов. И когда жахнул норвежский гимн, то его в основном пел Сутягин. Норвежцы были изумлены. Им рассказали, что это был за отряд. Они — во! «Суртэ дьяволе!». По-норвежски означает «черные дьяволы».
Норвежцы теми, кто в сопротивлении участвовал, очень гордятся. Мы открыли для прессы, для широкой аудитории то, чем мы занимались после того, как выяснилось, что норвежцы уже все опубликовали. И немцы уже все опубликовали. Тогда Бабикову удалось материал собрать, и он с чистой совестью начал говорить, что вот такая группа была. Рассказал одну десятую того, что было.
Наверняка немцы за высадившимися группами охотились?
Конечно, но норвежское побережье — это же огромные просторы. Только по карте кажется, что мало.
А запеленговать.
Да, если запеленгуют, тут и начинается охота. И это действительно опасно. Погибло несколько групп, которые были запеленгованы. Хорошо, если зимой пурга и снег. А если три-четыре дня ни пурги, ни снега? Тогда любая тропка видна с самолета, любая лыжня. Ребятам приходилось уходить и менять место. Положено было после трех-четырех сеансов менять местоположение. А на связь выходишь не из землянки, где ты сидишь, а подальше отходишь. Километра на три-четыре. Уже на последнем этапе научились. Два сеанса и вообще, махаешь на 20 километров в другую точку. Простор огромный, береговая черта изломана, все побережье невозможно отследить.
Вы в основном работали против тыловых немецких частей. Как у немцев была поставлена тыловая служба?
Отряду приходилось и в прифронтовой зоне воевать с регулярными частями. Мы контактировали не с какой-то тыловой частью, а с конкретными объектами — штабом, батареей в каком-то укрепленном районе. Однажды на переходе мы хлопнули на дороге штаб зенитного полка. Второй раз нам удалось взять на переезде какое-то смешанное подразделение.
Немцы очень дисциплинированы. Часовой ходит и не присядет. Разводящий приходит, и они смену делают как на Красной площади.
В начале войны они, даже пленные, нахально себя вели. В конце войны стали как-то поумереннее… Иногда, когда пленных брали, для того, чтобы было меньше забот и меньше о них думать, мы срезали им все пуговицы с портков. Однажды одного еле-еле смотали, руки заломили, а он вырвался, еле-еле скрутили второй раз. Мне говорят: «Срежь пуговицы». Я достаю нож, а он визжит как поросенок, подумал, что я его резать буду. Взяли в плен четырех человек, один наш спереди, один сзади. Куда они денутся? Срезал ему пуговицы, ну куда он побежит по сопкам, ему штаны только держать.
Тем не менее, были попытки побега?
Я расскажу случай, и вы сами делайте вывод. Взяли мы на дороге один штаб. Леша Каштанов фотографом ходил, он берет двух пленных немцев, сажает одного в шлюпку на весла, сам садится на корму, а второго на нос, и на катер. Немец никак не может справиться с волной. Шлюпку относит. Лешка сам садится за весла, причаливает к катеру, вытаскивает немцев, а при обыске у одного из немцев Вальтер оказался.
Как расценивались шансы на выживание в группе, отправленной в чужой тыл?
У Бабикова трагические случаи описаны, но, как правило, нормально все проходило. У меня один раз неудачно получилось: нас выбрасывали с самолета при очень сильном ветре. К тому же, сбросили с небольшой высоты. Сбросили — парашют только раскрылся, и я сразу же ткнулся. А инерция-то колоссальная, вот меня и понесло. Нужно как можно быстрее погасить купол. Строго под себя. Не успел — разбил голову. И не я один разбился, вся группа получила травмы. Меня выносили на носилках, я оклемался не сразу. Вот такие случаи бывали. Но чаще все возвращались в отряд обратно.
Какое отношение было к раненым и телам погибшим?
