– Нет, – протянул Браннхёуг, будто разговаривая с трудным ребенком. – С Норвегией было не то же самое. В Норвегии мы защищались, в Лондоне было норвежское правительство и король, и они постоянно обращались к нам по радио и… подбадривали тех, кто сражался здесь. – Он понял, что выразился неудачно, и добавил: – В Норвегии против захватчиков поднялся весь народ. Конечно, были подонки, которые надели немецкую форму и перешли на сторону немцев, но такие могут быть в любой стране. В Норвегии силы добра сплотились вокруг людей, которые руководили Сопротивлением, ведя народ к демократии. Эти люди были верны своему долгу, что, в конце концов, и спасло Норвегию. Величайшее достижение демократии – она сама. Вычеркните то, что я сказал о короле, Наташа.
– Значит, вы хотите сказать, что все, кто воевал за немцев, – подонки?
Что ей вообще нужно? Браннхёуг решил, что разговор пора сворачивать.
– Я хочу сказать только то, что квислинги легко отделались – непродолжительным тюремным заключением. В тех странах, где я был послом, таких предателей ставили к стенке – всех до одного. И я отнюдь не уверен, что подобные шаги не пошли бы на пользу и Норвегии. Но давайте вернемся к первоначальной теме, Наташа. Вы просили меня дать вам комментарий. Итак, Министерство иностранных дел никак не комментирует прошедшую демонстрацию, равно как появление новых членов в правительстве Австрии. Извините, Наташа, но у меня сейчас гости…
Наташа извинила, и он положил трубку.
Когда Браннхёуг вернулся в гостиную, гости уже собирались уходить.
– Как, уже? – широко улыбнулся хозяин, но не стал никого удерживать. Он устал.
Проводив гостей до двери, Браннхёуг горячо пожал руку начальнику полиции и сказал, что она всегда может обращаться к нему, если у нее возникнут трудности, хотя их пока не возникало, но…
Перед тем, как заснуть, Браннхёуг подумал о Ракели Фёуке. И о ее полицейском, которого он убрал с дороги. Браннхёуг заснул с улыбкой на губах, но проснулся с ужасной головной болью.
Народу в вагоне было немного, Харри сел у окна.
Девушка, сидевшая прямо за ним, сняла наушники, и Харри слышал голос певца, но не музыку. В Сиднее специалист по подслушиванию объяснял Харри, что, когда человек слушает тихие звуки, его ухо настраивается на частоту звучания человеческого голоса.
Есть что-то утешительное в том, что последнее, что слышишь перед тем, как погрузиться в тишину, – это человеческий голос, подумал Харри.
Дождь рисовал на стекле зигзаги. Харри смотрел на мокрые поля и ныряющие между столбами провода.
На перроне в Фредрикстаде играл оркестр. Проводник объяснил, что здесь музыканты обычно репетируют перед Днем Конституции.
У Харри была с собой только сумка с одеждой. Мейрик сказал, что в его квартирке в Клиппане есть все необходимое: телевизор, музыкальный центр и даже кое-какие книги.
– «Майн кампф» и все такое, – с улыбкой пояснил Мейрик.
Ракели Харри так и не позвонил. Хотя ему отчаянно хотелось услышать ее голос. Последний звук перед тишиной.
«Следующая остановка – Халден», – объявил гнусавый голос. Его прервал фальшивый, визжащий звук. Поезд начал тормозить.
Харри водил пальцем по стеклу, повторяя про себя эти слова: «фальшивый, визжащий звук». Визжащий, фальшивый звук. Звук, визжащий и…
Звук не может быть фальшивым, подумал Харри. Он может звучать фальшиво только тогда, когда рядом другие звуки. Даже Эллен, человеку с самым лучшим музыкальным слухом, нужно было несколько звуков, чтобы услышать музыку. Даже она не могла с уверенностью сказать про отдельно взятый звук, что он нестройный, неверный, фальшивый.
И все равно в ушах Харри стояла эта нота, громкая, фальшивая, режущая слух. Нота в голосе Мейрика, который отправлял его в Клиппан, чтобы шпионить за возможным отправителем факса – из-за пары каких-то газетных заголовков. Сегодня Харри просматривал газеты: о письмах с угрозами, вокруг которых четыре дня назад было столько шуму, все уже забыли. Вместо этого «Дагбладет» писала о ненависти Лассе Кьюса к Норвегии и заявлении главного советника МИДа Бернта Браннхёуга, что государственных изменников нужно ставить к стенке.
И еще кое-что казалось Харри фальшивым. И просто он сам себя в этом убедил. То, как Ракель простилась с ним в «Диннере», выражение ее глаз, это полупризнание в любви, – перед тем как оставить его наедине с чувством поражения и счетом на восемьсот крон, который она хотела оплатить сама. Все это вместе никак не увязывалось. Но, может, он не прав? Ракель была у Харри дома, видела, как он пьет, слушала, как он, захлебываясь слезами, рассказывал о погибшей коллеге, с которой не был знаком и двух лет и которая была в его жизни единственным другом. Как трогательно! Не стоит так обнажаться перед другими людьми. Но если Ракель подумала, что с Харри у нее будут сплошные проблемы, почему не прекратила их отношения сразу же?
