Когда он перестал дергаться, я перевернул его на спину и оттащил к ящикам, на которых лежал Даниель. По счастью, у них похожее телосложение. Я вытащил у Фёуке документы. Они всегда при нас, днем и ночью, потому что если нас остановят и у нас не окажется бумаг, в которых сказано, кто мы и что мы (пехота, направление «Север», дата, печать и так далее), нас могут расстрелять на месте как дезертиров. Я свернул документы Синдре трубочкой и засунул их в походную фляжку у меня на поясе. Потом стянул с головы Даниеля мешок и обмотал вокруг головы Синдре. Затем взвалил Даниеля на спину и вынес на ничейную полосу. Там я похоронил его в снегу, как Даниель похоронил Урию, русского. На память о Даниеле я сохранил русскую шапку. Спел псалом «Велик Господь». И «Посмотри на костер».
<p>Эпизод 97</p><p><emphasis>Окрестности Ленинграда, 3 января 1943 года</emphasis></p>Мягкая зима. Все шло по плану. 1 января, в первое утро нового года, пришли ребята из похоронной команды, взяли труп с ящиков, думая, что это Даниель Гюдесон, и на санях увезли на участок «Север». Когда я об этом вспоминаю, мне по-прежнему хочется смеяться. Снимали с его головы мешок, прежде чем кинуть труп в могилу, или нет – меня нисколько не беспокоило – они ведь не знали ни Даниеля, ни Синдре Фёуке.
Беспокоило меня только то, что Эдвард Мускен заподозрил, что Фёуке не дезертировал, что его убил я. Но что он может сделать? Тело Синдре Фёуке уже сгорело (а его душа пусть горит вечно) и лежит среди сотен таких же неузнаваемых останков.
Но этой ночью, стоя в дозоре, я решился на самое отчаянное предприятие. В конце концов я понял, что Даниелю нельзя лежать там в снегу. Если зима будет теплой, труп в любой момент может вылезти из-под снега, и тогда я буду раскрыт. А как я ночью представил себе, что с телом Даниеля сделают лиса и хорек весной, когда снег оттает, то тут же решил выкопать труп и оттащить его в братскую могилу – все равно земля там освящена капелланом.
