Через полтора часа молочница начинается на самом деле, но уже не могу заставить себя распаковать пакет – как легла на диван, так и вставать не хочется.
Надо сходить. Надо взять.
И только вечером заставляю себя принять таблетку – и снова ложусь на диван, замирая, прислушиваясь: была аллергия на лекарство, название которого не помню, и с тех пор любое пью с дрожью внутри – будет или нет?
Через двадцать минут начинает словно бы покалывать во рту, но утешаю себя, что ничего – если и было бы, то не так. Потом покалывать перестает, и я засыпаю.
Сквозь сон работает телевизор на приглушенном звуке – с недавних пор засыпаю только так, потому что даже курьеры перестали со мной разговаривать.
Пробовала много раз обратиться, заговорить – молчат.
Когда я узнала про
У моей крови есть свое время, она течет в нем, продолжается.
Когда молодая медсестра неловко протыкает вену и кровь брызжет на валик, на одежду – не удивляюсь, потому что, верно, настало ей такое время. Протромбиновое время удлиняется. Я вижу деревья, заглядывающие в окна моего третьего этажа, – а когда мы с мужем заселились в эту квартиру, совсем маленькие были, чахлые, я уж думала – не вырастут.
Зажигается окошко чата, там он и Алена. У Алены рыжие волосы, она долго расспрашивает, спокойно ли ему, один ли он в комнате, не чувствует ли какого-то стеснения, неприятия.
Он вспоминает, что вчера смотрел ее дипломы и подумал, что все-таки лучше было найти кого-то из Москвы, настоящего психолога, взрослую женщину, не ее.
О чем вы сегодня хотите поговорить?
Алена поднимает голову, всматривается в его лицо.
Алена, почему она ко мне не возвращается?
У него на столе пять нераспечатанных упаковок бумажных носовых платков.
За месяц впервые попробовала кофе, раньше боялась, запугали в больнице: давление, да с твоим давлением – разве кофе пить? никуда, никогда. Никакого чая, никакого кофе. Никакой соли. Понимаешь? Кашу себе рисовую варить начнешь – не досаливай. Иначе опять свалит, опять попадешь. И цепочку серебряную где-то в больнице потеряла, значит – забыла; вернешься.
Потому в детстве из больницы нужно было забирать даже драные тапочки, даже погнутую алюминиевую ложку. Если забирать – не вернешься. И она до сорока лет не возвращалась.
К сорока годам подошла обычно: дочь не выросла, кот не умер, муж не опротивел – любила мужа, все еще любила, хотя и сошлись семнадцати лет, в самую невинную, глупую пору. Тогда-то они и завели кота, который и до сих пор бодрый, веселый, хотя по всему было видно, когда с улицы забрали, что он уже взрослый, может быть, даже семилетний. Но не о ком было вздыхать, некого выслушивать из коридора (она все вспоминала маму – как горевала об их шестнадцатилетней Муське, все-то казалось, что та на кухне мяукает, мама бросалась смотреть, но, конечно, никого).
Так что радовалась, что никто не умирает.
Бабушка Настя живет, соседка, хотя у нее сахарный диабет и толстые-претолстые ноги, на которые смотреть страшно: вечно что-то белое, не вмещающееся, из туфель торчит, с синевой.
Николай Валентинович с работы живет, хотя его давно оперировали из-за рака.
Живут голуби без лапок.
Живут одноглазые котята.
Она жила с женщинами в палате две недели.
Они были старше, они были тяжелее.
Илона – самая тяжелая, не смеялась даже над собой, как остальные. Но только ничего не ела, хотя и была тяжелая, – ни пшенную кашу на воде утром, ни постный борщ и капусту в обед. Иногда еще были разгрузочные дни – давали кефир с ложкой сахара, печенье. И потом размешиваешь сахар, а он не растворяется, хрустит крупинками на зубах, а тебе все кажется, что это стекло: рассматриваешь в туалете красный израненный язык.
В эпикризе написали: индапамид пожизненно, исключить чай, кофе.
Почему пожизненно: пожизненно – это надолго, это очень надолго. В двадцать лет она бы и представить не могла, что бывает так надолго. Спрятала эпикриз в сумочку, вещи собрала. Еще не думала, что придется.
Ждала мужа.
Он забирал из больницы, сразу увидела, узнала издалека: грязноватая шапка, в помещении никогда не снимал, потому сразу намокала челка; вытирал испарину кончиками пальцев. Увидев, он выхватил из ее рук белый пластиковый пакет с чашкой и расколотым блюдцем, ночной рубашкой, хотя пакет совсем не тяжелый.
– Ничего, – она говорит, – вот только чай мы с тобой сегодня вечером не выпьем.
– Не выдумывай. Чай-то им чем не угодил?
