– А мне на работу надо, там смотрят и не спрашивают – что от тебя так воняет? – нет, не спрашивают, а просто смотрят. Но все ж ясно…
– Когда?
– Не, ну ты, – теперь шарит взглядом по лицу, ищет глаза, – ты не думай, ты живи сегодня, завтра, выходные, но только потом – понимаешь, никто ведь не спросит на работе: а почему это, Коляныч, от тебя пахнет? А никто не спросит, бля, что у тебя, бля, мать не лежит еще? Она ведь старенькая у тебя, бля. А я такой – лежит, да. Никому не скажу.
– Хорошо, я съеду завтра.
– Не, ты не думай. Не думаешь, что я… нет?
– Нет. Вот деньги за месяц.
– Ну ты че? Деньги. Вот еще, с тебя деньги брать, когда я такое…
– Я же прожил этот месяц, все правильно. Бери.
Он запихивает деньги во внутренний карман, не пересчитывая. Хочет еще сказать, но оглядывается и выходит.
Ночью я складываю в чемодан книги и рубашки, а утром выхожу под желтоватые октябрьские деревья.
Пожилая женщина смотрела через забор детского сада, где ворона прыгала в траве, шебуршила. Да ты не прячь, каркуша, кушай спокойно, пробормотала женщина словно бы про себя, и я замерла от нежного, колотившегося. А как ее зовут, спрашиваю, неужели на самом деле Каркуша? Женщина спокойно смотрит, точно ожидая меня, – на самом деле должны быть знакомы уже давно, потому что она из второго подъезда, а я – из девятого, совсем близко, но я не подходила.
Нет, не Каркушей, конечно, это я так, ласково – мол, каркуша ты мой хороший, никто не отнимет, никто не отберет. Хотя тут много ворон, возле детского сада особенно. И зимой, не знаю, откуда они берутся.
Я хочу ей сказать, что вороны разоряют соловьиные гнезда, но, глядя на ее спокойное и радостное лицо, не решаюсь.
– А почему вы кормите именно эту, если их много?
– Бог его знает, девочка, – отвечает с той же лаской, – и другим перепадает, а как же. А про эту мне все кажется, что это муж мой прилетает. Почему решила, что муж? – а по повадкам, он, знаешь, такой тоже аккуратный был, даже брезгливый, посуду сам мыл, потому что я, видите ли, не так тщательно каждую-то приставшую крошку отскабливала. Ну точно он, один в один. В пятьдесят три года умер, рано. Потому и приношу молочные сосиски, пюре иногда тоже в пакетике, а то он очень любил.
Хочу сразу отвернуться, развернуться и пойти к девятому подъезду, потому что осенний близящийся холодок пополз по коже, нет, я не хочу ничего похожего чувствовать, а к старухе каждый день прилетает муж в облике вороны, хотела бы, чтобы так и со мною сделалось?
Да, хотела бы. Пусть хотя бы так.
– А иногда он не прилетает, – продолжает женщина, – и тогда я просто молюсь, ну, просто чтобы с ним все в порядке было, ну, на свалках, на помойках возле детских садов, на деревьях. Так и молюсь: Господи, сделай так, чтобы с ним все было в порядке, когда он сидит на дереве.
Господи, сохрани его среди всех деревьев.
Почти налетаю на старуху на узкой заснеженной дорожке вдоль подъезда, но она не обращает внимания, зовет кого-то – Гоша, Гоша! И смотрит куда-то, я тоже поворачиваюсь, ожидая, что кто-то прибежит – наверное, собака, черный косматый пуделек с нестриженой челкой. Но пуста аллея под голыми деревьями возле детского сада, из которого сейчас, в восемь вечера, уже все ушли. Может быть, осталась воспитательница последней, замешкалась; охранник никуда не уйдет, достанет из тумбочки сахар в стеклянной банке и чайные пакетики.
Но старуха не унимается:
И уже возле подъезда оглядываюсь, нашаривая ключи в порванном кармане – куда-то далеко провалились и неудобно, но никогда не зашиваю дырки в карманах, все надеюсь, что зима быстрее пройдет, – никого, а все зовет.
Потом с балкона еще нарочно выглянула – нет, никого.
Два года она не пробовала, никого не ела из животных, кожу животных не носила, ничего не брала, что они дают, – ни яиц, ни молока, ни меда. Все думала, что перестанут сниться, перестанут подходить и пугать, лапы класть на колени, в лицо заглядывать и царапать, царапать. Но они не успокаивались.
Тогда она купила пакет обезжиренного молока и сосиски в вакуумной упаковке, села перед телевизором, приготовилась есть. На вкус чувствовала хорошее, не считала себя виноватой.
