– Ты даже не представляешь, с какой радостью я бы тебя подменил, хотя бы на месячишко-другой, – произнес он мечтательно. – Это ж так здорово. Идешь себе, с людьми говоришь о том о сем. Лепота, да и только. А тут… – Он тоскливо оглянулся на свой стол, заваленный бумагами.
– Взглянуть бы, – шепотом протянул Пимен.
– Ничего хорошего, – хмыкнул Константин. – А интересного – тем паче. Да вон, сам смотри, если поймешь.
Он ухватил первый попавшийся лист и протянул его своему летописцу. Буквицы на листе, выведенные рукой Константина, были натыканы густо-густо, к тому ж многих не хватало.
«А ведь с ошибками пишет князь, – мысленно отметил Пимен. – Вон там и там ять[69] надобно было поставить, а у него… Да и тут тоже не ферту место, а фите.[70] И ер[71] почти нигде не стоит. Неужто он грамотой так плохо владеет?» – мелькнуло страшное подозрение, но князь тут же его развеял:
– Это я просто тороплюсь сильно при письме, вот и… – Он не договорил, но Пимену и без того стало понятно и вновь… немножко стыдно.
«Но хоть вслух не ляпнул», – успокоил он себя.
Читать и впрямь было неинтересно: «Сукно ипьское у нас по три гривны за штуку, но проще его же сменять у половцев на войлок. Тогда обойдется вдвое, если не втрое дешевле. То же самое с мехами – при самостоятельной торговле доход возрастает многократно. Значит, следует…»
Дочитывать Пимен не стал – скучно.
– А ты и впрямь думал, что у князя всего и хлопот, что меч из ножен достать и с верной дружиной лютого ворога сечь? – поинтересовался Константин, с улыбкой глядя на разочарованное лицо юного монашка. – Той же дружине гривенок ой как много надобно, да и ратников пеших удоволить надлежит, а их у меня ныне и сам видишь сколько. Где мне серебро взять? Со смерда три шкуры драть нещадно?
– Не надо, – жалобно пискнул Пимен и вновь осекся.
– Сам не хочу, – очень серьезно ответил князь. – Тогда что-то иное измысливать надо. Так что о торговом деле забывать не след. Любое дело серебром подпитывать приходится, даже самое малое, а иначе никак. Вот тебя, например, в путь-дорогу отправляю – тоже гривенок дать надобно.
– Да мне-то ни к чему, – засмущался парень, стеснительно теребя свою рясу. – Пару хлебцев захвачу с поварни да в путь, а там… – Он беззаботно махнул рукой. – Уж как-нибудь накормят. Русь не без добрых людей, с голоду не помру. И в монастырях опять же то и дело буду останавливаться.
– А ты что же, лошадей голодом морить станешь? – строго спросил князь. – С собой-то больше одного-двух мешков овса не увезешь. А раскуются ежели, тогда как?
– Так я что же, верхом?..
– Зачем верхом? В возке покатишь, как положено.
– Пешком сподручнее, – вздохнул монашек.
Что и говорить, катить в возке намного приятнее, но как-то стыдно причинять князю столько неудобств. К тому же с лошадьми и впрямь без гривен не обойтись. Он-то, Пимен, и поголодать денек-другой может, чай, привычный. Всяко в его сиротской жизни бывало, а вот животина того не понимает. Имея ее, и впрямь без гривны не обойтись, а то и двух. Эхма, разор-то какой князю выходит.
Он виновато поглядел на Константина и робко предложил:
– А может, ну ее, поездку эту. Вон какие убытки выходят.
– Окупятся, – поучительно заметил князь. – Хорошие люди всегда все окупают, ты уж мне поверь. Так что тут скупиться нельзя, потом себе дороже выйдет. – И распорядился властно: – Подойдешь к Зворыке и скажешь, чтоб он тебе десяток гривен выделил. Хватит тебе десяти-то? Или мало?
– Сколько?! – вырвалось у монашка.
– А ты как думал? До весенней распутицы не успеешь, придется сани на телегу менять. Думаешь, за так сумеешь? Да и самому пить-есть надо. Не христарадничать же. Тебе такое и по чину не положено. Ты же не монах бродячий, понимать должен.
– А кто? – вновь вырвалось у Пимена, прежде чем он сообразил закрыть рот.
– Княжий летописец, – строго ответил Константин, а потом сказал и вовсе что-то мудреное: – А еще исполняющий обязанности начальника церковного отдела кадров.
Про исполняющего парень еще понял, про церковь и начальника – тоже, хотя над кем – не ясно, а вот про остальное…
– Забудь, – вновь засмеялся Константин, глядя на Пимена, превратившегося в живое олицетворение вопроса. – Должность твоя тайная, а потому тебе ее растолковывать все равно никому не придется. Просто пока мне в этом деле больше положиться не на кого. А ты не подведешь.
Пимен и впрямь не подвел. Чего это стоило, знал только он сам. Особенно тяжко было поначалу. Княжеская грамота, в которой строго-настрого наказывалось, чтоб ему всякий оказывал помощь в дороге, была, конечно, как нельзя кстати и не раз выручала монашка. Но это в пути.
В разговорах же пришлось трудненько. Потом, конечно, Пимен малость пообвыкся, полегчало, а по первости – хоть плачь. Молчали монахи, отмахиваясь от отрока, будто от надоедливой мухи. Да и со смердами тоже семь потов прольешь, пока на задушевный разговор вытянешь.
