— Мне нет никакого дела до их семей. — Глаза Птоломея светились радостью человека, сумевшего угодить удачным подарком дорогому другу...
— Нет, Пелопид, мне не по душе мстить женщинам и детям за измену мужей и отцов, — говорил Исмений, глядя в сторону Фарсала.
— Мне тоже. Да я и не собираюсь мстить этим несчастным. Но как только они окажутся в наших руках, появятся их мужчины, а уж им-то я объясню, что изменять нехорошо.
Небольшой конный отряд (остальных всадников беотарх отправил в Фивы, как стражу Филоксена и других заложников) двигался шагом по каменистой дороге. Не было ни разведки, ни охранения; к чему они на земле дружественной Фессалии? Тем более горькое недоумение пришлось испытать, когда у самых городских стен пехота, построенная «живым коридором» для торжественной встречи, вдруг изготовилась по-боевому, нацелив копья на Пелопида и его спутников. Одновременно кавалерия перекрыла путь как вперёд, так и назад.
— Прочь с дороги! — крикнул побагровевший беотарх кавалерийскому командиру. — Перед тобой фиванские послы в Фессалии!
— Пелопид и Исмений! Именем моего повелителя, правителя Фессалии Александра требую сдать оружие и следовать за мной.
Пелопид погладил шею коня, овладевая собой:
— Ну, ну... похоже, за время нашего отсутствия в Фарсале кое-что изменилось. Что ж, веди нас, мальчик. Далеко пойдёшь, если путь твоего повелителя не окажется много короче, чем ты думаешь...
Александр Ферский облюбовал под резиденцию здание Народного собрания, самое большое в городе. Расторопные слуги тащили в обиталище тирана утварь из домов богатых граждан, обставляя покои согласно его желаниям. Фарсал, как поняли фиванцы, был захвачен внезапным ночным налётом. Изменники открыли ворота, а кавалерийский отряд Александра скрытно подошёл и к назначенному времени ворвался в город. Снова победоносный осёл, груженный золотом.
Тиран встретил Пелопида и Исмения, развалившись на самом настоящем троне, облачённый в пурпур и с царской диадемой на голове. Беотарх смерил псевдо-царя презрительным взглядом:
— Немедленно сними царскую диадему, освободи схваченных гобою людей и готовься предстать перед объединённым судом граждан Фессалии!
— И это всё? — Непреклонность пленника глубоко задела Александра; казалось, победитель Пелопид предъявляет безоговорочные требования побеждённому. — Запомните вы оба: перед вами Александр, повелитель всей Фессалии! Я не боюсь ваших угроз, мне не страшны Фивы, так как теперь могу выставить войско не меньше вашего. Кроме того, есть ещё Афины и Спарта!
— Вижу, далеко зашёл ты в своём безумии. Напрасно надеешься, что кто-то спасёт тебя от суда и возмездия!
— Пока я сам творю суд и возмездие. Не далее чем сегодня вы убедитесь в справедливости правителя Фессалии и увидите, как умеет он мстить своим врагам!..
Ипподром был заполнен так, что можно было подумать, будто граждане Фарсала решили полюбоваться конными состязаниями, своим любимым зрелищем; но мрачные лица и непривычная тишина убеждали в иной причине столь представительного собрания граждан.
— Встать! Слава Александру, повелителю Фессалии! — прокричали наёмники, чьи подразделения были умело рассредоточены в массе фарсальцев. На специально оборудованном возвышении полыхнул пурпуром плащ тирана, засверкала позолота доспехов его телохранителей. Несколько рабов внесли туда же клетку из толстых железных прутьев с заключённым в неё человеком.
«Кто это, кто это?» — прошелестело в рядах граждан.
— Беотарх Пелопид! — ахнул кто-то, узнав в остриженном овечьими ножницами узнике того, чьи слова и авторитет стоили целого войска.
— Конец тирану, фиванцы не простят ему унижения своего героя, — говорили одни.
— Тиран показал, что готов на любое преступление ради удержания власти, — говорили другие.
Наёмники засновали среди фарсальцев, успокаивая лёгкое волнение. Трубы возвестили начало суда — или судилища. Пелопид, сжав толстые железные прутья до боли в пальцах, дивился издевательству над правосудием. То, что он видел и слышал, ужасало. Даже несмотря на глумление над ним самим пленный беотарх продолжал воспринимать Александра Ферского пусть как плохого, порочного, заблудшего, но человека. Лишь сейчас он понял, что имел дело с самым настоящим чудовищем.
Один из отцов города, известный и уважаемый, обвинялся в хищении пяти талантов серебра и отказе вернуть названную сумму правителю. Пелопид не сомневался, что на самом деле вина несчастного состоит в обладании некоторым состоянием, его-то и хотел заполучить тиран!
Строители ипподрома хорошо разбирались в акустике, и слова обвиняемого были слышны всем:
— Я не нуждаюсь в оправдании на твоём судилище, Александр. Каждому ясно, зачем ты возвёл всю эту нелепицу обвинений. Не видать тебе, злокозненный, моих денег! Я жалею лишь... — Тяжёлый удар стражника прервал речь старика, свалив его наземь.
— Приговаривается к смерти! — торжественно объявил глашатай волю тирана.
Ипподром будто издал тяжёлый вздох — те, кто питал хотя бы слабые надежды на подобие справедливого суда, простились с заблуждениями.
