— Обратите внимание, Леонт в своём выступлении сосредоточился на корыстолюбии, высокомерии и заносчивости Тимагора, а также на том, что он поддерживал Пелопида, по сути, присоединился к фиванцу. Даже не забыл упомянуть, что первый посол отказался спать с ним в одной палатке.
Все понимают, что речь идёт о предательстве интересов отечества за фиванские деньги, но прямых улик нет. Косвенно подарки царя можно также рассматривать как фиванские посулы, ибо персидский владыка держит сторону беотийцев, но строго доказать и этот пункт невозможно...
Слова наставника были прерваны вспышкой громкого смеха: один из свидетелей, Эпикрат, без стеснения признался, что сам получал подарки от царя, после чего вдруг заявил:
— И вообще я предлагаю уважаемому собранию ежегодно вместо девяти архонтов[134] выбирать девять послов к персидскому царю — для них это верный способ разбогатеть!
— Удачная шутка нарушила гармонию между разумом и чувствами судей, склоняя их к приговору более мягкому, — произнёс Зенон, — учитесь, юноши!
Между тем очередной свидетель обвинения трудился над живописанием картины мрачного будущего, ожидавшего родной город из-за того, что посол Тимагор забыл интересы родины.
— Так и случилось бы, — трагическим голосом вещал оратор, — не приложи Афины и Спарта титанических усилий для срыва общеэллинского договора, выгодного ненасытным фиванцам. Подумайте, сколько стоили нам эти усилия; никакие подарки Тимагора не восполнят понесённых издержек, оплаченных в конечном счёте всеми присутствующими здесь гражданами из своего кошелька!
— Удар в больное место, — воскликнул Аристотель, — Тимагор обречён.
Действительно, речь обвиняемого в свою защиту была сбивчива и малоубедительна. Он не опровергал обвинение доводами, а лишь клялся в верной службе Афинам, вспоминал былые заслуги и слезливо просил о снисхождении. И пока члены собрания выражали свой приговор, опуская в урну чёрный камешек, означавший смерть, или белый — изгнание, Тимагор сидел, сотрясаясь от рыданий. Когда результаты голосования были подсчитаны и глашатай громко объявил приговор — смерть, — ноги отказали государственному мужу, и двое полицейских-скифов, подхватив его под руки, повлекли навстречу чаше с цикутой...
Жизнь в стенах старого гимнасия шла своим строго заведённым порядком, и, казалось, ничто в Элладе или Афинах не может её изменить. Между тем основатель Академии задерживался в Сицилии, вызывая тревогу своих учеников. После первых успехов, когда Платон приобрёл столь сильное влияние на молодого сиракузского тирана, что уже поговаривали об установлении правления мудрого и справедливого, великий философ был оплетён густой сетью интриг и клеветы; возникли даже опасения за его жизнь.
Слушатели не сразу ощутили, как понемногу сплотили свои ряды софисты[135], решив нанести удар по школе платоников в отсутствие её главы. Приглашение ведущих преподавателей на пир[136] к оратору Лисию, где собирались также их научные противники, среди которых выделялся бежавший из Фив Андроник, открыло глаза на происходящее. Нет, не дружеская беседа ждёт философов за пиршественным столом, но агон[137], жестокий, как кулачный бой атлетов-олимпийцев.
Тревога охватила сердце Ксандра. Неужели и здесь, в Афинах, на родине великого Платона будет так же, как и в других городах? Неприятное предчувствие усилилось, когда Зенон пригласил юношу на прогулку в сады Академии. Не сразу началась беседа; только у большой старой маслины, по преданию, второй после той, что подарила земле Аттики богиня Афина, Ксандр первым нарушил молчание:
— Учитель, я знаю о предстоящей встрече с софистами. Знаю, примешь в ней участие и ты. Нет сомнений в победе учеников Платона даже в отсутствие своего великого наставника. Иное беспокоит меня — что будет после вашей победы?
Вижу, тень волнения омрачила и твоё чело; и всё же, разве не защитят нас слава Академии, имя Платона, могущественные друзья? Но даже если случится самое страшное, знай: буду рад вместе с тобой дышать пылью дорог Эллады, нести котомку с нашими нехитрыми пожитками, внимать твоим наставлениям, и хочу, чтобы так было всегда!
— Твои слова обрадовали меня, Ксандр, не только содержанием, но и формой. Речь естественна, красива, выразительна, и так отличается от речи мальчика из кузницы, встреченного мною несколько лет назад! Но к делу: скажи, что противостоит знанию?
— Невежество.
— Самому высокому, самому доброму, самому нравственному знанию?
— Самое низкое, самое злобное, самое коварное невежество.
— Ну а каковы, по-твоему, противники Академии?
— Они... они должны быть именно такими, — представил юноша тех, с кем предстоит сойтись его наставнику в жаркой учёной битве.
