— Одного — да. Буду счастлив, если оставлю после себя нескольких учеников, способных понести дело дальше в будущее. Не утрачу надежды, даже если этого не случится: останутся мысли, облечённые в слова. Они не умирают — вспомни Сократа[98].
Но это лишь предположения, основанные на вере.
— Не спорю. Но вере, усиленной знанием. Знание же моё таково, что всё, созданное насилием, — зыбко и преходяще, зло же всегда получает наказание — подчас не сразу, но тем более в соответствующей мере и в соответствующее время, замыкаясь в кольцо.
Змея кусает себя за хвост — тебе знаком этот символ египетских жрецов? Они знали это уже тысячи лет назад.
— Многие злые правители благополучно умерли своей смертью.
— Благополучно ли? И потом — их статуи разрушены, имена преданы проклятию — не самое ли тяжкое из воздаяний? Но мне кажется, Эпаминонд, ты уже понял, почему я предпочитаю бродить по дорогам Эллады из города в город, учить людей за плату, достаточную лишь для пропитания, а не помогать одним в схватке с другими?
— Понял. Ведь и мною движет мечта...
Эпаминонд перевёл беседу на виденное учёным во время его странствий; практический ум беотарха интересовали, прежде всего, расстановка политических сил в городах Эллады, борьба различных партий и характеристика правительств.
Зенон умел говорить кратко и ёмко, делая подчас неожиданные, но обоснованные безупречной логикой выводы.
Эпаминонд слушал с неослабевающим интересом, изредка задавая вопросы. Казалось, он забыл о беге времени, и лишь под утро принялся укорять себя, нерадивого хозяина, утомившего ночной беседой усталого странника.
— Тем более, — сказал он, — если ты останешься в Фивах, впереди множество вечеров, подобных этому.
Благодарю, но пробуду здесь недолго. Я намерен совершить путешествие в Лаконию — знаю, что ты думаешь о Спарте, да и тебе известно моё мнение о царящих в ней порядках. Но хотелось бы узнать, что изменилось за прошедшие годы, и друзей пора проведать.
— А не мог бы ты...
— Нет, не проси, Эпаминонд, ради моей любви к тебе. Охотно поделюсь с тобой своими впечатлениями обо всём, что увижу, но не хочу исполнять специальные поручения. Если я не в силах предотвратить войну, то останусь в стороне, предаваясь скорби.
— Мы тоже не желаем войны, но обязаны защитить нашу демократию от Спарты, насаждающей везде, где только может, бесчеловечную тиранию и олигархию.
— Сегодня ты оправдываешь этим поход на города Беотии; что будешь оправдывать завтра? — задумчиво произнёс Зенон.
— Откуда ты знаешь? — вскинул взгляд Эпаминонд.
— В городе я с полудня. Ты проводил смотр «священного отряда» в Кадмее — вещь обычная. Но ведь присутствовала ещё и отборная часть кавалерии? Ближе к вечеру, когда я ждал тебя возле правительственного здания, из обрывков разговора двух чиновников понял, что ты велел заменить упряжки волов быстрыми лошадьми, и не позднее, чем завтра. Конечно, ведь послезавтра — Народное собрание, оно-то и должно одобрить поход, к которому вы тайно готовитесь. Ты двинешься без промедления, так как почти всё сделано заранее. Куда же? Не в дружественную Аттику и не в близкую к Спарте Мегариду — для этого вы ещё недостаточно сильны. Остаются города Беотии, где в последний месяц политические страсти так накалились.
— Я не иду, — глухо промолвил Эпаминонд.
— Значит, только Пелопид. Смотр вы проводили вдвоём.
— Что ж, Зенон, ты ещё раз доказал, что у всех есть глаза, но не все умеют видеть. О, если бы ты заседал в Совете беотархов! Живи в этом большом старом доме, и чем дольше, тем лучше. Во всяком случае, для меня...
— Нас ждут в городах Беотии с надеждой и нетерпением, чтобы восстать против ненавистной власти спартанских гармостов! — гремел голос Пелопида над площадью, заполненной взволнованно слушавшими его фиванскими гражданами. — Их угнетают, как ещё недавно угнетали нас! Подумайте, разумно ли поведение человека, отказывающего в помощи попавшему в беду соседу? Нет, неразумно! Ведь и сам он тогда окажется без поддержки в трудный час. Так поможем сейчас нашим соседям! Придёт время, они помогут нам, и надменная Спарта забудет дорогу в Беотию!
Мелон был готов поддержать Пелопида, но в этом не было нужды: Народное собрание одобрило поход. Почти единогласно.
Городская стража добросовестно держала ворота на запоре, впуская в город только крестьян с продовольствием да купцов с товаром. Наружу не выпускали никого — с начала работы Народного собрания и до тех пор, пока вслед за тремя сотнями кавалерии из лучших фиванских всадников на прекрасных фессалийских лошадях не промаршировал, сверкая доспехами, «священный отряд» в сопровождении сотни бравых пельтастов и лучников.
— Нужна быстроходная триера с экипажем. Срочно! — с порога озадачил приятеля стремительно вошедший в эфорию Поликрат.
— Что случилось? Присядь и успокойся, дорогой друг, — указал Эвтидем на скамью.
