— Сообщение из Сикиона говорит, что пустые суда вернулись обратно в тот же вечер. А спартанские гоплиты высадились в Лутракионе! Между тем наши моноремы напрасно режут своими таранами волны близ Булиды. Речь идёт об одном и том же лохосе!
— Спартиаты провели меня, — в голосе Эриала звучало искреннее огорчение. — Мы отслеживали это подразделение от самой Спарты, и напрасно!
— Они всех нас провели, — сверкнул глазами Эпаминонд. — Какой дерзкий ход! Как зовут лохагоса? Эгерсид? Он или отчаянный рубака, которому благоволят боги, или... в Спарте подрастает новый стратег. Итак, — продолжал он свои размышления вслух, — следует отозвать наши корабли от Булиды. Они там больше ни к чему. Кроме того, выслать новую стражу на Фесбийский проход и позаботиться о погребении павших.
— И ещё перехватить злополучную колонну!
В ответ Эпаминонд саркастически улыбнулся, указав на большую настенную клепсидру, а затем на карту:
— Не успеем. К вечеру они уже будут в Локриде. Но мы немедленно пошлём гонца к Пелопиду; у него достанет сил и искусства, чтобы перехватить предерзкий лохос близ Орхомена...
Пелопид прочёл послание уже в дрожащем свете факела.
— Вот результат преступного бездействия! — загремел он, потрясая письмом перед носом гонца, измотанного так же, как и его конь.
— В чём дело? — спросил эпистолярий[103].
— Спартанский лохос прорвался через проход близ Фисбы, дерзко прошёл сквозь Беотию берегом залива и направляется в Орхомен!
— Всего лишь один лохос? Это хорошо; мы раздавим его. А для Спарты всё-таки поражение!
— Раздавить? Но сначала возьмём Орхомен! Сам Зевс вручает нам этот город. Подумай только: лаконские полемархи Горголен и Теопомп забрали оттуда почти все свои войска и отправились пугать озольских локров, готовых отпасть от Спарты! Мы же вместо того, чтобы давно взять беззащитный город, плетёмся к его стенам, подобно черепахам!
— Ты слишком строг к себе и людям. Мы проходили в день столько, сколько принято. Воины устали. Лагерь спит крепким сном.
Пелопид откинул полог палатки, вышел в ночь. Эпистолярий последовал за ним.
Догорающие костры, расстеленные возле них козьи и овечьи шкуры. На них попарно, крепко обнявшись, спят бойцы «священного отряда». Чуть поодаль — скопление палаток различных форм и размеров. Там отдыхают ополченцы беотийских городов, принявших сторону Фив и установивших демократическое правление.
— Когда же мы избавимся от хаоса в лагере?! — воскликнул Пелопид. — Поднимай войска.
— Но воины легли совсем недавно, мы же с тобой и вовсе не отдыхали, — возразил эпистолярий.
— Поднимай! Надо спешить к Орхомену!
— Он стоит на месте и никуда не уйдёт. Горголен и Теопомп со своими морами далеко, а один лохос нам не опасен.
— Не опасен в поле, но, если он успеет встать на городские стены вместе с горожанами, нам не взять Орхомен!
— Трудно будет поднять хлебнувших вина ополченцев. Ещё труднее — построить и объяснить, что от них требуется. Спартиаты уже вошли в Локриду, почувствовали себя в безопасности и конечно же спят после такого перехода. Значит, они достигнут Орхомена только завтра к исходу дня. Вполне достаточно сделать подъём на одну клепсидру[104] раньше обычного и днём совершить хороший переход. Кавалерию же отправим сразу на рысях: пусть перехватит докучливый лохос у Орхомена до подхода пехоты!
Пелопид скрипнул зубами: в словах эпистолярия есть правда. «Пожалуй, только "священный отряд" и фиванская кавалерия способны выступить немедленно. Ополченцев же придётся будить до самого утра. Даже их командиров не найти в этом беспорядочном скопище разномастных палаток».
Резко повернувшись, Пелопид пошёл к своей палатке, увлекая за собой эпистолярия.
— Кавалерию поднимешь через час, — постучал он ногтём по журчавшей на столе походной клепсидре. — Поведёшь её сам. Мне оставишь одну илу[105] для разведки и прикрытия колонны. Я выступаю вслед за вами...
Эпистолярий ошибся — спартиаты не спали в эту ночь. Вторую ночь подряд, после стремительного марша через земли противника, где размашистый шаг чередовался с тяжёлым бегом!
Ноги давно уже кажутся чужими, их переставляют не усилием не мускулов, но воли. О, если бы снять многократно потяжелевшие поножи! Хитон взмок под нагретой бронзой панциря, прилип к телу, собрался докучливыми складками. Одёрнуть бы его, но лишнее движение собьёт ритм шага. Правая рука онемела, словно придерживает на плече не копьё, а бревно. Левая давно уже не в силах бороться с тяжестью щита.
Эгерсид взглянул на идущего рядом друга. Некогда лучший бегун Спарты постарел, казалось, лет на десять. Лицо потемнело, осунулось, избороздилось глубокими морщинами, глаза ввалились, но его ноги идут.
Как растянулась колонна! Длиннее, чем целая мора на марше. Лошадей и мулов не видно. Две лошади пали под утро; лохагос распорядился бросить их вместе с поклажей. Падают лошади, но не спартанские гоплиты!
Последний короткий привал был накануне вечером только для того, чтобы наскоро дать поесть людям и накормить животных.
