— Новости плохие, — ответила она. — Из Дворца сюда движутся войска с пушками…
— С пушками? — вытянулось лицо бандита. — Ты точно знаешь, что у них пушки?
— Сама видела. Шесть штук. Мама послала меня предупредить вас.
— Тогда скорее идем! — сказал бандит и, повернувшись, побежал назад, видимо, к своему лагерю.
Фельдшер снова подал команду, и мы ускоренным шагом двинулись за ним.
Вышли к открытой поляне. Видим, бандиты туда-сюда мечутся, как табун диких лошадей, застигнутых в степи грозой. Сбились в кучу.
— Огонь!
Дружно стреляем. С противоположной стороны поляны в бой вступает группа Метельского. Бандиты отстреливаются вяло.
Любаша вдруг появляется на коне в гуще мечущихся врагов. Серик — лошадь Марича — взвивается под девушкой на дыбы, круто поворачивается на задних ногах.
— Быстрей, быстрей, — кричит она бандитам. — Подходит полк красногвардейцев, — и размахивает наганом.
У меня сперло дыхание: они же убьют ее!
Марич устанавливает пулемет. Ему помогает Радкевич. Целюсь в них, но сразу не попадаю. Пулемет дает две короткие очереди, потом захлебывается. Марич комично подымает вверх руки и, перед тем как уткнуться лицом в траву, почему-то отбегает в сторону.
К пулемету подскакивает Любаша.
— Не трогать! — выкрикивает она, наставив дуло на обернувшегося к ней отца.
Одно мгновение девушка борется с собой. Одно мгновение. Я вижу презрение в ее устремленных на Радкевича синих глазах. Звучит выстрел — и Петро падает.
…Банда разгромлена. Лес покидаем с песнями. Впереди колонны идут Метельский и Любаша. Издали наблюдаю за ними. Задаю себе вопрос: мог бы я совершить такой самоотверженный поступок, как Любаша? Хватило бы у меня самообладания и воли, если бы потребовалось убить предателя-отца?
Метельский подзывает к себе фельдшера. Тот достает из санитарной сумки пузырек, подает Любаше. Она нюхает.
Когда моя шеренга проходит мимо них, Юрий кивает мне. Выхожу из строя.
— Степа, — говорит Метельский, — отведи Любашу домой. Ей плохо.
У девушки измученное лицо, болезненный вид. Она дрожит мелкой дрожью, так что зубы выбивают беспрерывную дробь.
— Домой? — переспрашиваю.
— Ну да, домой. К себе домой, — объясняет Метельский. — Вечером я отвезу ее в Бобруйск. Здесь ей оставаться опасно.
Колонна уходит. Мы остаемся вдвоем. Я вскидываю винтовку на плечо и беру Любашу под руку.
— Пошли, — говорю как можно ласковее. Для утешения ничего подходящего подобрать не могу, кроме довольно неудачной стереотипной фразы: — Не расстраивайся, всякое в жизни бывает.
Девушка освобождает свою руку, останавливается, глядит на меня в упор:
— Что бывает?
— Всякое…
По ее дрожащим губам пробегает улыбка:
— Чудак!
Понимаю, она смеется надо мной. Ну и пусть! Только бы отвлеклась от мыслей о случившемся в лесу.
Шагаем молча. Вдруг Любаша спрашивает:
— Думаешь, каюсь, что убила отца? Нисколько. Только мать жаль. Она не поймет. А мне, Степа, очень обидно было: с кем он связался? С кулаком Маричем! Против кого пошел? Против таких же, как сам, батраков, против революции. Кого защищал? Помещика Жилинского!..
Я невольно замечаю, что Любаша стала говорить, как Метельский: ставит вопросы и сама отвечает на них.
— Степа, а ты будешь приезжать ко мне в Бобруйск?
— Конечно.
— Метельский тоже обещал. А правда, Степа, он хороший человек? — И, не ожидая моего ответа, продолжает: — Умный, настоящий большевик. Про него Синкевич говорит: «Гордость нашей партии»…
Вечером я проводил Любашу с Метельскпм до Заполья. На обратном пути решил проведать Михася Горошка, с которым в свое время работал у Марича. Тогда мы с Митей Градюшко недолюбливали его. Он был старше нас всего лет на пять-шесть, но разговаривал тоном наставника. И жизненное кредо его: «Без хитрости и обмана не проживешь» — нам претило. Твердо придерживаясь этого правила, он избежал мобилизации на германский фронт и во время войны обзавелся небольшим хозяйством. Хотелось узнать, как он теперь живет, не стал ли сознательнее.
Еще в сенях почувствовал, что в доме веселье, оттуда слышались голоса, смех, звон посуды. Открываю дверь и подаюсь назад — комната полна народу. Оказывается, здесь свадьба. Михась женится. Он увидел меня, подскочил. Сразу окружили гости, усадили за стол. Чарку наливают. Отказываюсь. Как неприятно: вокруг кровь льется, а тут пьянствуют!
— Не обижай невесту, — просит подвыпивший жених и чуть не плачет.
Гости поддерживают его:
— Милый, быть на свадьбе да не выпить — грешно…
— Пей, чтобы курочки велись, чтобы пирожки пеклись.
От одного запаха водки у меня кружится голова.
— За жениха и невесту!..
Невеста мне нравится. Интересная. Она берет меня за локоть, заглядывает в глаза и обращается на «вы»:
— Выпейте, вы уже взрослый!
За это я готов был ее расцеловать. Взрослый! Конечно, мне без малого семнадцать!..
Беру из ее рук стакан, выливаю в рот содержимое. С непривычки обжигает горло, печет в груди. Но мне хочется выглядеть старше. Подносят второй стакан, выпиваю и его.
Конечно, быстро захмелел. Невеста пригласила танцевать. Отказался:
— При оружии нельзя.
— Так бросьте винтовку.
