Вместо ответа Машера присел, скинул правый сапог, быстрым движением сорвал портянку: на ноге было всего два пальца.
— Самострел, товарищ командир. В шестнадцатом году меня против немецкого бронепоезда посылали…
— Так вы что, струсили?
Машера энергично замотал головой:
— Ничего подобного. Не струсил. Но за царя умирать не хотел. Другое дело сейчас…
Я попал в ту группу, что и Машера. Командовал нами пожилой железнодорожник с вздутой от зубной боли щекой. В течение всего пути он ни слова не произнес. Приказы отдавал взглядом.
— Болит? — каждый раз участливо спрашивал Машера. — У меня проволока есть, давайте выдерну.
Железнодорожник не отзывался.
— Зря мучается, — глубоко вздыхал Машера. Вид у него был такой, словно его самого беспокоила зубная боль. Я невольно подумал: «Добряк. Мягкосердечный человек. Такой и врага не убьет, пожалеет». Спрашиваю:
— Машера, ты на фронте стрелял?
— Как это на фронте быть и не стрелять? Все время на позиции торчал. Больше года.
— Сколько же ты немцев убил?
Наверняка он не знал. Может, много, а может, и ни одного. Не до того было, чтобы по пальцам считать: все время пришлось, как раку, назад пятиться.
— Скорее всего, ни одного, — замечаю я, довольный тем, что могу разбираться в людях.
— Одного-то на тот свет точно отправил, правда, не немца, — улыбается он.
— Кого же?
— Своего командира взвода. Паршивый офицеришка был. Нашего брата солдата «скотиной» обзывал. Как-то поездом ехали, так ночью я его за ноги и в окно…
В полдень добрались до насыпи недалеко от маленькой станции. На путях никаких признаков жизни. Только поземка крутит. Но вскоре появляется старичок в кожухе с поднятым воротником. В руках у него флажки — стрелочник. Командир приказывает нам залечь. Сам направляется к старичку. Наблюдаем за ними. Видим, закуривают. О чем-то говорят, стрелочник рукой показывает на юго-запад. Командир подзывает нас:
— Товарищ железнодорожник заверяет, что бронепоезд скоро ожидается. — Командир говорит тихо, преодолевая боль. Рукой держится за щеку. Потом обводит группу глазами, останавливает взгляд на мне. — Шутов, ваша задача захватить станцию. С вами пойдут Горобчик, Машера, Ваксман…
Станцией овладеваем без единого выстрела. Врываемся внутрь, открываем одну дверь за другой — в помещениях ни живой души. Но вот слышу зычный крик Машеры:
— Руки вверх!
Бросаюсь на голос. В крохотной комнатушке у телеграфного аппарата застаю испуганную девушку с поднятыми руками.
— Кто такая? — спрашиваю у нее с напускной строгостью.
— Лида, — отвечает она тихо, боясь шевельнуться.
— «Лида» — это не ответ.
— Говори как полагается, иначе застрелю, — кричит Машера. — Докладывай, где немцы?
— Не знаю, — расплакалась девушка. — Они сюда не заходили.
— Можете опустить руки.
Машера косо посмотрел на меня, но винтовку убрал.
Из короткого допроса узнаем, что девушка не местная. Немцы из озорства насильно привезли ее сюда из Белостока. У нее здесь нет ни родных, ни знакомых, и ей приходится жить прямо на станции.
— Вы партизаны? — спрашивает она. — Возьмите меня с собой.
Я ничего обещать не могу. Оставил ее с Горобчиком, сам с остальными возвратился к группе. Наши уже успели у двух рельсов вытащить костыли и затаились недалеко от насыпи.
Небо неожиданно потемнело. Разыгрался страшный буран. Вокруг нас слышались вой, рычание, визг. Казалось, к станции собрались все звери мира и терзают друг друга.
— Лезь сюда, — дернул меня кто-то за рукав.
Оглядываюсь — стрелочник приглашает под свой кожух.
«Молодец, — похвалил я про себя старика, — на нашу сторону перешел». Однако не упрекнуть его не могу, такой уж у меня характер:
— Ты, дед, белорус, а служишь немцам. Тебя за такое к стенке поставить надо.
Старик сердито зашипел:
— Голова без ума, что фонарь без огня! Почем знаешь, может, и я партейный!
— Как же так…
— А это не твое собачье дело! — в сердцах перебил он меня. — Ты, лоботряс, лучше вон туда гляди. Бронепоезд идет.
Я смотрю, но ничего не вижу. Только чуть слышу глухой гул рельсов. Постепенно он нарастает. Раздаются короткие, отрывистые гудки.
— Плачет. Водички просит, — объясняет стрелочник. — Пару без воды не бывает, а колеса без пара сил не имеют.
— Приготовиться! — подает голос командир.
Мы все — сплошное внимание. Сейчас паровоз наскочит на незакрепленные рельсы и свалится. Но гул почему-то медленно затихает. Неужели там обнаружили?..
Напрягаю зрение до боли в глазах и все же не вижу ни зги.
Поезд опять трогается, набирает скорость. И вдруг… скрежет, лязг железа, грохот! На нас обрушивается град щебенки и мерзлой земли. Сквозь снежную пелену замечаю, как поднявшийся на передние колеса паровоз кренится, валится набок и летит под откос, увлекая за собой бронированные площадки, вагоны, вывороченные рельсы и шпалы.
— Вперед!
Выбегаем на насыпь, открываем огонь по нескольким случайно оставшимся в живых оккупантам.
— Вперед! За Ленина! — слышу рядом с собой голос стрелочника.
Бой продолжается не больше десяти минут. И вот уже нас созывают.
Подхожу к командиру. Спрашиваю, как быть с девушкой, которая просится в отряд. Ее ведь нельзя оставить: немцы на ней выместят зло.
