Красные цепи полностью

Она улыбнулась. Надо же, каким словом вдруг обозначилось все то, чем неожиданно для себя самой она занималась последнее время. Да, вот так, теперь это твоя работа, Назарова: алхимики, упыри, бандиты и главы секретных организаций. Алина сделала глоток виски. Сладковатый карамельный вкус кукурузного солода был ярким и праздничным.

— Хорошо, не будем об этом, — согласился Гронский. — А о чем ты хочешь поговорить?

Его серые глаза поблескивали в полумраке как темное серебро.

— Ты сегодня убил трех человек, — сказала она.

Гронский серьезно кивнул:

— Да.

— И ты это сделал не впервые, так? Ну, судя по тому, как это все у тебя получилось…

Еще один кивок:

— Да.

— И часто тебе это приходилось делать?

— Иногда случалось. Но могу тебя уверить, что вряд ли кто-либо из тех, кого я лишил жизни, мог бы претендовать на Нобелевскую премию мира.

Алина вздохнула.

— Ты мне расскажешь?..

Гронский молча поднялся, немного постоял у раскрытой двери на террасу, глядя на тихо падающий снег, потом закрыл дверь и снова сел. Далекий гул ночного города сразу смолк, и слышно было только тиканье часов, журчание талой воды за окном и редкие протяжные вздохи проезжающих машин.

— А что ты хочешь знать?

— Все, — Алина неловко махнула стаканом, и капля виски пролилась на плед. — Ой, извини… Все. Ведь я вообще ничего про тебя не знаю, а сегодня, ну эта стрельба, потом все эти разговоры с Кардиналом, какие-то намеки на твое прошлое… Так ты расскажешь?

Гронский задумчиво молчал, глядя перед собой. За окном стало совсем тихо, словно снежная ночь на террасе тоже прислушивалась к их разговору и ждала его ответа.

— Хорошо, — наконец сказал он. — Хотя я и не вполне понимаю, что именно ты хочешь услышать.

Он начал говорить, а Алина слушала его, широко открыв глаза и стараясь не пропустить ни одного слова, как иногда в детстве слушала в полумраке комнаты сказки, которые читал ей папа, и слова будто бы оживали, расцветая картинками и образами.

Молчаливый серьезный мальчик из хорошей семьи. Не очень избалованный родительским вниманием: отец и мать были учеными-океанологами и часто подолгу отсутствовали дома, проводя время в дальних морских экспедициях — месяц, два, три и иногда даже больше. Он рано научился читать, рано научился одиночеству и самостоятельности. До десяти лет его воспитанием занималась в основном бабушка — артистичная, властная, сильная женщина, а когда она умерла, его перевели из обычной школы в интернат с углубленным изучением китайского языка. Родители не хотели или не могли прервать свои ученые занятия и морские походы, так что интернат оказался лучшим выходом в сложившейся ситуации.

— Ты учился в китайском интернате? Это же совсем рядом с моим домом, ну, там где я жила с родителями, буквально во дворе. Надо же, может быть, мы даже видели друг друга!

— Это вряд ли. Я старше тебя почти на восемь лет и на маленьких девочек внимания не обращал.

— А я обращала внимание на мальчиков старше себя, вот так! У тебя были в школе друзья?

— Я не помню. Наверное.

— Ты дрался?

— Один раз, когда меня только перевели в интернат. После этого родителей единственный раз вызвали к директору. Я тогда сломал мальчику нос и руку. И больше со мной уже никто драться не хотел.

— А в девочек ты влюблялся?

— Тебе налить еще виски?

— Ну скажи!

— Значит, все-таки налить.

Когда ему было пятнадцать, родители, как всегда вместе, отправились в очередную экспедицию, из которой им уже не суждено было вернуться. Их небольшое океанографическое судно попало в шторм где-то в Северном море и затонуло. Была зима, и спастись не удалось никому. Он помнит, как его вызвали к директору с последнего урока. В кабинете был какой-то мужчина в морской форме, школьный психолог, представитель органов опеки и еще один человек: средних лет, уже начавший седеть, с изрезанным благородными морщинами лицом, которое могло бы одинаково хорошо подойти и университетскому профессору, и командиру атомного авианосца. Человек представился как Кардинал, и это имя почему-то ни у кого не вызвало удивления. А еще он очень хорошо запомнил свою реакцию на известие о гибели родителей: это было странное ощущение наступившей определенности, как будто жизнь наконец стала такой, какой и должна была быть. Пятеро взрослых смотрели на него серьезно, тревожно, сочувственно, а он только кивнул, проглотил подступивший к горлу комок и вернулся в класс.

— Ого! Получается, что ты знаешь Кардинала с пятнадцати лет?

— Да, он был моим опекуном. Так получилось, что не нашлось никого из родственников ни по материнской, ни по отцовской линии. Кардинал сказал, что он был близким другом моего отца, и как-то очень быстро оформил опекунство. Тогда меня это не удивило, а сейчас не удивляет тем более.

— И ты никогда не спрашивал его, откуда он знает твоего отца?

— Нет. Честно говоря, меня это не особенно интересовало.

Он окончил интернат, прекрасно владея английским и китайским языками и успев за время обучения получить диплом инструктора восточных единоборств.

— Если помнишь, тогда все увлекались боевыми искусствами, просто не всем везло с учителями. Мне повезло.