Я смотрела на войска, проходящие по Красной площади. На лучшие в мире танки, пушки, ракетные установки. А главное – на наших, советских людей, принесших присягу Отечество защищать: от учеников суворовских училищ до гвардейцев-десантников и солдат морской пехоты. Есть ли у наших противников такая армия, закаленная в боях и любимая народом? Знаю, что американцы нашего времени и те, через полвека – это большая разница: еще не разложились, не прогнили от своей «политкорректности». Но все равно – в этом веке им еще ни разу не довелось быть победителями, гордыми, что «мы сделали это – мы сами, мы одни». И никакая техническая мощь не заменит плохой человеческий материал. Если не вдаваться в крайность – на чем нажглись японцы. Однако у СССР сейчас, в этой версии истории, уже как минимум паритет по военной мощи. Теперь же наша задача – реализовать эту мощь в политический результат. И по возможности без войны – слишком дорого нам обошлась Победа, а Третья мировая ожидается еще более жестокой.
Я стояла на Мавзолее, между товарищами Сталиным и Пономаренко. Представляю, какие пойдут разговоры, и в наших высоких коридорах, и среди чужих «кремлеведов». Сталин был в белом маршальском мундире, и Пантелеймон Кондратьевич тоже был в генеральской форме – а я, модно одетая, в шляпке с вуалью. Но наши люди вопросов не задают – значит, так надо. А мистер Райан, который смотрит сейчас вот с той гостевой трибуны – пусть глядит, не зная, что это часть плана. Ты ведь не напрасно считаешься (и являешься) признанным экспертом по нашей стране – и знаешь, что есть вещи, которыми в СССР совершенно не принято шутить. К таковым, бесспорно, относилось присутствие конкретных людей на подобных церемониях и их дистанция до первых лиц государства. А уж стоять
Ревели моторы и лязгали гусеницы – перед трибунами проходили тяжелые танки ИС-7Н, результат совместной советско-германской инженерной мысли, внешне похожие на Т-72 иных времен, своими обтекаемыми, приплюснутыми формами и противокумулятивной броней. Не под «марш танкистов» – под него перед ними Т-55 прошли. А под что-то новое:
– Красавцы, – сказал Сталин, – особенно под командой товарищей Катукова, Рыбалко… да и геноссе Гудериан тоже, я надеюсь, не подведет. Как в книжке, которую вы американцу за откровение из будущего выдали – «командиры танковых полков коммунистического Альянса спорили на ящик водки, кто первый увидит столбы, крайнюю западную точку европейского материка». Ну что, Аня, готовы роль сыграть?
Я кивнула. А ведь Иосиф Виссарионович к лишнему пафосу совершенно не склонен! И что бы он ни сказал – то смысл имеет. Неужели он на проведении этого парада настоял (а ведь предлагали иные товарищи, отказаться) еще и оттого, чтоб меня «зарядить» перед битвой с американцем? Чтобы я еще глубже поверила в то, что сыграю. Ведь на кону сейчас – побольше, чем на диспуте в Львове было два года назад![46]
Если предположить худшее – что Рябов у них, и его разговорили по полной, то есть всю историю с попаданством «Воронежа» знают. И про мир 2012 года – тоже. А нам надо при таком раскладе – победить.
Что я тогда же в Львове говорила Станиславу Лему (на тот момент скромному ординатору львовского госпиталя), про игру в «дополнения», которой у нас в Академии быстроту и гибкость мысли тренировали. Вот я задумываю, например, «стол», вам не говорю, лишь пишу букву «О». Вы не знаете моего слова, задумываете свое, ну пусть «лошадь» и приписываете или слева «Л» – нет, лучше справа «Ш». Я тогда нахожу слово «кошка» и приписываю слева «К». Итого на бумаге «КОШ», ну что тут можно придумать, «окошко», «лукошко», «кошмар». И так далее – пока кто-то, тут любому числу людей можно играть – затруднится придумать, по мере роста написанного это все труднее. Как я проиграла (до сих пор помню), когда на бумаге было «эксцентрич», мое задуманное слово «эксцентричность», ну а мой оппонент добавил слева «Х» – и про «сверхэксцентричность» я сообразить не успела.
А если в такую же игру, только не с буквами и словами, а с «кому что известно» с мистером Райаном сыграть? Когда я придумала, что ему скажу поверх его информации – то мне самой стало страшно, а вдруг не потяну такое? Но Пономаренко, выслушав, поддержал. И товарищу Сталину мою задумку представил. И был вердикт Вождя:
