Численность войск постоянно увеличивалась и начинала превышать установленный порог. Но когда посланник Рей обратился к Потемкину с вопросом, почему на 7 феврале советский контингент в Эстонии уже превысил 27 000 человек, Владимир Петрович, не моргнув глазом, ответил, что гарнизоны береговых батарей ВМС не относятся к сухопутным силам, а потому «не считаются». В начале марта Молотов поставил вопрос о дополнительном вводе в Эстонию еще 2000 бойцов и двух инженерно-строительных батальонов. Отвергая возражения Рея, Молотов указал посланнику на тот факт, что пактом обусловлено право СССР держать в целях охраны баз и аэродромов определенное количество наземных и воздушных сил, «то есть количество морских сил в данном случае не ограничено» (то есть 25 000 солдат предназначены для охраны советских объектов, сколько войск размещено на самих объектах — наше дело; при таком подходе стоило, пожалуй, сформировать дивизию морской пехоты, а лучше три). А кроме того, эстонцы вообще не умеют считать: «Советский Союз даже не использует предоставленного для соглашения лимита и содержит в Эстонии только около 22 тыс. человек. Что же касается строительных батальонов, то это не войска, а организованные по-военному рабочие», и потому тоже «не считаются». В итоге 7 марта эстонское правительство, идя навстречу всем пожеланиям, «охотно разрешило» ввод на советские военно-морские базы 9 инженерных батальонов по 1200 человек в каждом, 5000 специалистов по морским техническим работам и 1200 человек инженерно-технического персонала.
Правда, при этом в связи с испытываемыми финансовыми затруднениями просило Москву выделить хоть какие-нибудь средства на проведение планируемой массовой эвакуации населения (целыми поселками) и возмещение убытков. Денег они так и не получили. Согласно объяснению, данному Молотовым 28 апреля, Эстония «не участвует в наших расходах по военному строительству, несмотря на пакт о взаимопомощи», но должна заплатить за то, что «избегла возможности быть вовлеченной в войну». А между тем обстановка сегодня «более тревожная», чем осенью прошлого года, первое место должны занимать стратегические интересы, они у нас — обоюдные, а не только советские.
Согласно постановлению, подписанному генералом Лайдонером, в городах, располагавшихся поблизости от советских баз, иногородние граждане могли пребывать не более трех дней либо брать разрешение у полиции. Не имеющие разрешения, в том числе и местные жители, подлежали принудительной высылке. Фактической цензуре подвергалась пресса.
О тенденции к умертвлению внутренней политической жизни и нерадостных прогнозах писала 27 апреля таллинская газета: «Понятию нейтралитета именно в последний момент пытаются придать невиданное доселе наполнение. Если раньше обязательства по нейтралитету главным образом распространялись на официальные акты и действия государственных властей, причем под сенью государственного суверенитета у граждан оставались широкие возможности неискаженно выражать личные убеждения и по-прежнему без помех жить своей жизнью во всех областях, теперь в воюющих государствах стремятся вычленить из личной и общественной жизни «позицию», которая квалифицируется как совместимая или несовместимая с курсом нейтралитета, официально проводимая государством. Особенно пытаются такую «позицию» вычитать из газет, не только из их содержания, но также из размеров шрифта, длины строк и способа расположения статей. В результате этого между государствами уже возникли недоразумения, но понятно, что при углублении подобной тенденции суверенность малых нейтральных государств из-за постоянных вмешательств может превратиться в чистую иллюзию».
То есть прибалты при виде своих «защитников» обязаны были изображать радость, пресса — работать в духе «Правды» и «Известий»:
