«Для душевнобольных», сопровождавшие снимок, покоробил Долархайда, которому всегда было неприятно упоминание о местах заточения. Лицо Грэхема ничего не говорило ему. Пока он отложил фотографию в сторону.
Но Лектор… Лектер другое дело, хотя это, конечно, не лучший снимок доктора. О, в коллекции Долархайда были и другие его снимки. Он достал из шкафа коробку с фотографиями. Вот эта появилась в газетах сразу после ареста Лектора. Как выразительны его глаза! Впрочем, и этот снимок по-настоящему недостоин доктора. По мнению Долархайда, наиболее полно смог бы выразить облик Лектера, его сокровенную суть, портрет в стиле придворной живописи позднего Возрождения. Ведь только Лектеру дано понять и оценить по достоинству все величие и славу Преображения Долархайда.
Долархайд чутьем угадывал, что Лектер, как и он, знает, что жалкие людишки, которые, умирая, способствуют твоему Преображению, всего лишь химеры. Глубочайшее заблуждение считать, что они как и ты состоят из плоти. Нет, они лишь призрачное свечение, воздух, цвет, звуки и так далее. И все это перестает существовать, когда ты переводишь их в иное состояние. Они лопаются, как воздушные шары, наполненные краской. Только для Великого Преображения и потребны их ничтожные жизни, за которые они так цепляются, ползая у него в ногах.
Долархайд научился переносить их вопли как нечто, неизбежно сопутствовавшее его Преображению, как мирится скульптор с тем, что, работая, вечно обсыпан каменной крошкой и пылью.
Лектер понимает, что их дыхание и кровь — единственные элементы в природе, способные питать его Преображение. Источником света является горение, а кровь и плоть людей ляжет на алтарь его Преображения.
Как хорошо было бы встретиться и поговорить с Лектером, обменяться впечатлениями, знакомыми лишь им обоим, испытать блаженство единения мыслей и чувств. Лектер узнает его, подобно тому, как Иоанн Креститель узнал идущего за ним. Он воцарится на пьедестале, воздвигнутом Лектором, как в «Апокалипсисе» Блейка Дракон воцарился на магическом числе 666. И, когда умирая, Лектер в последнем вздохе сольется с Драконом, он, Долархайд, должен запечатлеть на пленке этот священный акт.
Долархайд надел резиновые перчатки и подошел к письменному столу. Он сорвал с купленного им рулона туалетной бумаги верхний слой и выбросил его. Затем оторвал еще полосу и сел за письмо Лектеру, аккуратно придерживая левой рукой тонкую бумагу.
По тому, как человек говорит — никогда нельзя наверняка судить, как он пишет. Речь Долархайда была неуклюжей и нескладной из-за его физических недостатков, подлинных и мнимых. А потому контраст между его речью и манерой письма был разителен. Но ему все равно казалось, что самое главное так и не удастся выразить на бумаге.
Он мечтал получить ответ от доктора. Лектор должен подать ему какой-то знак, прежде чем он отважится поведать ему о главном.
Но как переслать письмо? Он порылся в коробке с вырезками о Лекторе, в который раз их перечитал, и внезапно ему в голову пришла простая мысль.
Он закончил письмо. Перечитал его, и оно показалось ему чересчур робким и неуверенным. Подписался «Горячий поклонник».
Несколько секунд размышлял над этой подписью. Да, так и есть — горячий поклонник. Он гордо выпятил подбородок.
Рукой в перчатке он вынул изо рта зубной протез и положил его перед собой.
Верхняя челюсть имела весьма необычный вид. Сами зубы были ни чем не примечательны: белые, ровные, но ярко-розовая пластмассовая десна своими шишковатыми выпуклостями и впадинами воспроизводила строение его челюсти. Гибкая пластина с подвижным клапаном наверху позволяла ему при разговоре закрывать мягкое небо.
Он подвинул к себе небольшой футлярчик. Там находился еще один протез. Пластина для прикрытия мягкого неба на этом отсутствовала, хотя форма десны была такой же бугристой. Темные пятна засохшей у корней зубов крови издавали тошнотворный запах. Этот протез был точной копией бабушкиной искусственной челюсти, лежавшей в стаканчике возле ее постели.
Ноздри Долархайда затрепетали, учуяв запах крови. Растянув губы, он вставил протез, провел языком по зубам. Потом сложил письмо и сжал его в зубах. Когда развернул сложенный листок, подпись «Горячий поклонник» обрамлял овальный след прикуса, его личная печать, скрепленная кровью.
Ровно в пять часов вечера адвокат Байрон Меткаф снял галстук, приготовил себе выпить и водрузил ноги на стол.
— Вы на самом деле не хотите?
— Как-нибудь в другой раз, — ответил Грэхем, обирая с обшлагов колючки и радуясь уже хотя бы тому, что кондиционер в помещении работает прилично.
— Семью Джекоби я знал плохо, — сказал Меткаф. — Они перебрались в Бирмингем всего три месяца назад. Мы с женой раза два заходили к ним на коктейль. Когда они сюда только переехали, Эд Джекоби обратился ко мне с просьбой переделать завещание. Так мы и познакомились.
— Но вы, если я не ошибаюсь, являетесь исполнителем его воли.
