Быстро собравшись, она спустилась вниз и, проигнорировав завтрак, прошла сразу в кабинет, потому что сомневалась, что ей кусок в горло полезет, зная, что отец ждет ее. Он задумчиво смотрел в окно, засунув руки в карманы брюк, и смотрел вдаль, не сразу оборачиваясь к ней.
— О чем ты хотел поговорить? — спросила Джиа, решая, что не стоит откладывать этот разговор.
— Скажи мне, чем вы занимались с сыном Мун Ли, что он пришел ко мне просить твоей руки?
Голос отца походил на сталь, и она поняла, что он разозлен, точнее не так. Он в ярости.
— Мы просто говорили.
— Джиа, ты врешь мне? — повернувшись к ней, он пристально посмотрел ей в глаза, заставив ее застыть от страха, а потом направился к ней, заставляя сжать подлокотники кресла.
Присев на журнальный столик, он широко расставил ноги и, облокотившись на колени, поставил лицо на кулаки, опуская свои глаза на уровень глаз Джиа.
— Давай еще раз, — спокойным голосом произнес он — Чем вы занимались с сыном Мун Ли, что он пришел просить твоей руки? Ты же не думаешь, что я поверю в то, что ты сразила наповал его своими мозгами? Или может, ты сделала что-то неподобающее в его присутствии?
Джиа не могла сдержать рвущийся наружу страх и ее мертвенно бледные губы задрожали, представив, что ее ждет, если она продолжит молчать и отец додумает все сам, поэтому начала качать головой, отчего слезы сорвались и стали капать на руки.
— Ничего, клянусь, папа ничего.
Он осторожно стер капли с лица, заставляя ее дернуться, но не отвернуться и нахмурился.
— Хочешь сказать, что его сын влюбился в тебя после одного дня учебы? Странно, что ты не уточнила в разговоре, что он только пару дней как приехал? Я снова вижу вызов в твоих глазах, и совсем не вижу покорности, Джиа.
— Папа прошу, не нужно. Ничего не было, клянусь — ее плотину слез прорвало, и она вцепилась ему в руку, желая, чтобы он поверил ей.
— Думаю, что ты до сих пор так и не усвоила моего урока. Я хочу от тебя покорности и только! — процедил он, сбрасывая ее руку и встав, сдернул с кресла, заставив всхлипнуть — Ни звука!
Она затряслась, когда он потащил ее в подвал, и сопротивлялась, упираясь ногами, но он упрямо тащил ее вниз, и она взвизгнула, когда увидела, как крысы разбежались от шума.
— Благодари Бога, что он подтвердил твои слова, иначе саркофаг стал бы твоим вторым домом — бросил он грубо и, оттолкнув ее от себя, захлопнул дверь.
— Папа! Папа, прошу, выпусти! Клянусь, ничего не было!
— У тебя есть время, чтобы обдумать свое поведение и стать послушной, в противном случае, ты отсюда никогда не выйдешь, а твоей сестре я скажу, что отправил тебя в Америку.
— Не оставляй меня здесь, прошу! — кричала она, стуча по двери кулаками и ногой, но он ушел не слушая ее — Ты ничтожество, а не отец! Ненавижу тебя! Ненавижу!
Ее истерика прекратилась также резко, как и началась, потому что крысы, почуяв снова темноту, стали выходить. Чтобы противно пищать и подбираться к ней ближе. Быстро преодолев расстояние, она залезла на стол, который успела заметить и, взяв в руки какую-то деревянную палку, стала постукивать ею по столу, распугивая их.
— Ты не сломишь меня! Не сломишь! — шептала она, тихо напевая песенку, только бы не падать духом, даже не представляя насколько в этот раз, он оставит ее одну.
Когда через несколько часов, она поняла, что ее морит сон, она осторожно прилегла на стол, надеясь, что крысы не залезут по стальным ножкам и отключилась, продолжая всхлипывать. Ей снился отец, он закрывал ее в саркофаге, и она отчаянно билась, пытаясь вырваться из его рук, крича и зовя на помощь.
Ее рот зажала тяжелая рука, и она дернулась в испуге, поняв, что на нее сморит отец, подсвечивая в лицо фонарем. Ее колотило от страха и холода, но она оттолкнула его руку и попыталась слезть со стола. Оттого что она долго пролежала в одном положении ее ноги затекли, и едва она слезла оттуда, тут же упала на пол.
— Не вздумай кричать больше, сейчас ночь и твоя сестра спит — бросил отец, словно вовсе не испытывал вину за то, что запер ее на весь день без еды и воды.
Она промолчала, боясь, что если сейчас скажет ему что-то, он точно запрет ее в саркофаге и пошла в свою комнату, стараясь побыстрее скрыться от его пытливых глаз.
Зайдя в комнату, она закрылась на ключ и быстро прошла в ванну. Приняв душ, она сделала все необходимое и улеглась в кровать, накрываясь с головой, мечтая о том, чтобы она никогда не рождалась. Все воскресенье она провалялась в постели, ссылаясь на недомогание, лишь бы к ней никто не приходил.
А утром в понедельник, она и вправду была так разбита, что едва подняла голову, чтобы выключить будильник и вновь залезть под одеяло. Почувствовав жар во всем теле, она потрогала лоб и сморщилась, от того как он отозвался на малейшее прикосновение болью. Поняв, что тело ломит, и она простыла, Джиа вспомнила, что бегала под дождем босиком, плюс день в сыром подвале и вуаля.
