Крепкий алкоголь в нашем королевстве был под запретом, но все тайком употребляли его. Я часто видела, как люди незнатного происхождения продавали и пили соджу на задворках района Чхонджин-дон. Я никогда прежде не пробовала этот напиток, но сегодня смотрела на бутылку и задавалась вопросом, способен ли глоток его стереть из памяти кровь. Гадать-то я гадала, но пить не собиралась, тем более в компании странного и подозрительного мужчины.
— Ах! Какая же вы красивая пара. — Служанка подмигнула нам и прошлась по поводу «препятствий на пути молодых влюбленных», но мы пропустили ее слова мимо ушей. Мы с Оджином смотрели на стол и ждали, когда же она наконец уйдет. И как только это произошло, я спросила:
— Как ты узнал, что почерк изменен?
Оджин отодвинул еду и напитки в сторону, выложил и расправил листовку.
— В дороге я внимательно ее изучил. Она написана чернилами, но, если приглядеться, становится ясно, что поначалу буквы были выведены углем. Кроме того, я заметил, что писавший то и дело отрывал кисточку от бумаги, проверяя, видимо, что и как у него получается. И почерк неровный — то какие-то странные нажимы, то кисточка явно дрожит. Очень похоже на подделку, словно кто-то имитировал чужую манеру письма.
После этого он порвал листовку пополам. При звуке рвущейся бумаги я вздрогнула, а потом удивилась тому, что половину листовки он отдал мне.
— Ты работаешь бок о бок с дворцовыми. Если хочешь спасти медсестру Чонсу, то изучи образцы их почерков. Может, мы и не узнаем правды о наследном принце, но если поймем, кому подражает обвинитель, то получим ответы на некоторые вопросы.
— Ты… — У меня слегка перехватило дыхание. — Ты просишь меня принять участие в твоем частном расследовании?
— Да, так оно и есть.
Я смотрела на разорванную листовку и ждала, что из меня польется поток объяснений, почему я не хочу этого. Я только что стала свидетельницей смерти крестьянина, которого убили королевские стражники. Сам наследный принц вполне мог иметь отношение к резне в Хёминсо.
Но вместо этого я впервые за много лет чувствовала себя проснувшейся. Беспокойство по поводу учебы, желание повысить свой статус, одобрение отца — все это не имело больше никакого значения. Возможно, причиной тому оказался холодный вечерний воздух, наполненный запахами снега и сосен. Настоящее было с избытком полно свежести и энергии, и потому я не могла вот так сразу отказаться от сделанного мне предложения.
— Но почему я? — Какая-то часть меня все еще отчаянно не желала иметь хоть какое отношение к делу об убийствах.
— Объясни мне кое-что, — спокойно сказал он, глядя мне в глаза. В его темных зрачках мерцали отблески пламени свечи. — Когда ты отметила, что отсутствие на теле придворной дамы Анби следов сопротивления о многом говорит… что ты имела в виду?
Я, немного подумав, ответила:
— То, что жертва подпустила убийцу очень близко к себе.
— С чего ты это взяла?
— Люди очень живучи. Никто из нас не хочет умирать, — продолжила я. — В нас очень сильны инстинкты, благодаря которым мы боремся и выживаем. И потому, когда жертвы сопротивляются, у них почти всегда остаются раны, за исключением тех случаев, когда они и не думали сопротивляться.
— Хочешь сказать, что придворная дама Анби, по всей видимости, доверяла своему убийце? Позволила ему приблизиться, почитая себя в безопасности, а после того, как ее дважды пронзили кинжалом, она, разумеется, уже ничего не могла сделать?
— Точно так, — прошептала я.
— Тамо осмотрели труп. И сказали, что жертву ударили каким-то острым предметом один раз в грудь и один раз в горло и никаких ссадин или порезов на ее теле не имеется.
Я нахмурилась. «Никаких признаков борьбы».
— И больше они ничего не отметили. Ничего, что могло бы привести к такому, как у тебя, умозаключению. Вот почему я задал этот вопрос. Ты видишь то, чего не замечают другие. То, чего не вижу
Мой пульс бился с бешеной скоростью — от страха и предвкушения; точно так я чувствовала себя, когда медсестра Чонсу спросила, хочу ли я стать ыйнё, смогу ли я ставить жизнь других людей выше собственных желаний и нужд. Меня словно позвали принять участие в непредсказуемом, полном опасностей приключении, которое значило больше, чем я сама.
Наш разговор прервался, мои сомнения по-прежнему были велики. Но мысль о том, что
— Помню, ты сказал, что командиру нельзя доверять. — Я еще раз попыталась найти причину для отказа. — Но ему, конечно же, можно объяснить, что правда, а что нет. Он наверняка хочет найти настоящего убийцу не меньше, чем ты. Он же полицейский.
