Через десять лет после побега из родного края я снова оказался перед могилой второй бабушки, привезя с собой лицемерие, которым заразился от высшего общества. Мое тело так долго кисло в грязной воде столичной жизни, что каждая пора испускала скверный запах. Поклониться могиле второй бабушки я пришел в последнюю очередь – после того как поклонился множеству других могил. Короткая яркая жизнь второй бабушки стала интересным эпизодом истории моего родного края, которую можно снабдить заголовком «Самые удалые герои и самые отъявленные мерзавцы». А зловещий процесс ее умирания поселил в душах жителей дунбэйского Гаоми смутное ощущение тайны. Подобное ощущение могло появиться только в рассказах деревенских стариков о далеком прошлом – там в неторопливом течении мыслей, напоминающих сладкий тягучий сироп, зарождается, растет и крепнет мощное идеологическое оружие, с помощью которого можно управлять неизведанным миром. Возвращаясь домой, я каждый раз видел в пьяных глазах односельчан намек на эту таинственную силу. В такие моменты мне не хотелось сравнивать и противопоставлять, однако инерция логического мышления насильно затягивала меня в водоворот сравнений и противопоставлений. И в этом водовороте мыслей я с ужасом обнаруживал, что все прекрасные знакомые глаза, на которые я насмотрелся за десять лет, проведенных вдали от дома, можно с тем же успехом представить на мордах домашних кроликов, а неуемные желания делали эти глаза похожими на ярко-алые с темными крапинками плоды боярышника. Мне даже кажется, что сравнения и противопоставления в определенном смысле подтвердили существование двух разных типов людей. Все эволюционируют своим путем, каждый в одиночку стремится к прекрасному миру, определенному его собственной системой ценностей. Боюсь, в моих глазах тоже загорается ум и сообразительность, а с губ без конца слетают слова, которые одни люди переписывают из книжек других людей. Похоже, я превратился в популярный журнал «Ридерз дайджест».
Вторая бабушка выскочила из могилы, держа в руках золотисто-желтое бронзовое зеркало[139]. В уголках ее губ собрались вертикальные морщинки холодной усмешки:
– Ну что, внук мой неродной, полюбуйся на свое отражение!
Одежда на ней была точь-в-точь такой, в какой ее клали в гроб, а внешне вторая бабушка оказалась даже моложе и краше, чем я представлял. Тот посыл, что сквозил в голосе Ласки, доказывал, что ее мысли намного глубже, чем мои. Ее мысли – снисходительные, достойные, довольно гибкие и безмятежные, а мои дрожат в воздухе, как мембрана китайской флейты.
В бронзовом зеркале второй бабушки я увидел себя. Мои глаза и впрямь светились умом и сообразительностью домашнего кролика. Губы и правда произносили не принадлежавшие мне слова, совсем как вторая бабушка, которая на смертном одре говорила не своим голосом. Меня с ног до головы покрывали штампы известных людей.
Я перепугался до смерти.
Вторая бабушка доброжелательно сказала:
– Внучок, ты возвращайся! Если не вернешься, то тебя уже ничего не спасет. Я знаю, что ты не хочешь возвращаться, ты боишься мух, которые покрывают тут небо и землю, боишься комаров, летающих кругом тучами, боишься змей, ползающих во влажных гаоляновых полях. Ты почитаешь героев и ненавидишь мерзавцев, однако кто из нас не попадает под определение «самый удалой герой и самый отъявленный мерзавец»? Ты сейчас стоишь передо мной, и я чую исходящий от твоего тела дух домашнего кролика, который ты привез с собой из города. Скорее прыгай в Мошуйхэ! Помокни там три дня и три ночи, вот только боюсь, что у сомов, которые попьют после тебя грязную водицу, тоже вырастут кроличьи уши!
Вторая бабушка внезапно скрылась в могиле. Безмолвно стоял гаолян, солнечный свет был влажным и жарким, ни тебе ветерка. Могила второй бабушки заросла травой, в нос бил ее аромат. Словно бы ничего и не произошло. Издали доносились песни крестьян, которые мотыжили землю.
В тот момент вокруг могилы второй бабушки уже рос гибридный гаолян, полученный от скрещивания местного и гаоляна с острова Хайнань. Этот самый гибридный гаолян пышным ковром покрывал весь чернозем дунбэйского Гаоми. А тот красный как кровь гаолян, что я без конца прославляю, был без остатка смыт революцией. Он перестал существовать, ему на смену пришел этот, гибридный, с приземистыми толстыми стеблями, густыми листьями, покрытыми, словно инеем, белым пухом, и длинными, как собачьи хвосты, метелками. У этих растений высокая производительность, горько-терпкий вкус, и у многих такой гаолян вызывает запоры. В то время у всех односельчан, кроме кадровых работников выше по рангу, чем секретари местных партийных ячеек, лица имели оттенок ржавчины.
Я ненавижу гибридный гаолян.
