Ещё одним неразлучным дуэтом следовало назвать Эмилию Карловну Драйер, рыжую дочь не менее рыжего немца, и княжну Венеру Михайловну Голицыну. Но если Малавина и Заревич могли бы продолжать общение и после выпуска из Смольного, то про Голицыну и Драйер Варя не была столь уверена. Потомственной аристократке, умеющей себя подать уже в юном возрасте, наверняка наскучит подобная дружба с дочкой чиновника. Утончённая Венера Михайловна обладала внешностью красавицы кисти Карла Брюллова. Она отыщет себе подружек под стать, едва удачно выскочит замуж за какого-нибудь состоятельного князя. А Эмилия Карловна, скорее всего, пойдёт в педагоги или в переводчицы с немецкого. Вот и все перспективы.
Чистые, юные и по-своему прелестные – все они научились уживаться компанией ввосьмером. Не без мелких ссор с остальным дортуаром или между собой, разумеется. Но и не без искренних совместных радостей, вроде поедания конфет тайком или чтения романов по очереди. Оттого Воронцовой и стоило большого труда сокрытие от подруг истории с юнкером и брошью.
Ошибка, насмешка или мистификация? Что это было?
Варя размышляла о том всё утро. Нервничала. Не находила покоя, чувствуя, как всё внутри стынет от недоброго предчувствия.
После посещения ванной комнаты девушки направились на утреннюю гимнастику, которую благодаря тёплой сухой погоде для них провели в саду. Затем настал час завтрака, но даже посыпанная сахаром булка, которую дали к чаю после пресной овсянки, не подняла ей настроения.
К первому уроку Воронцова окончательно укрепилась в мысли, что её с кем-то перепутали. Не мог тот юнкер просто дать ей брошь, пусть даже и фальшивую. Да и разговор между ними вышел престранный, если вдуматься.
«
Кажется, так он сказал. Значит, беседа его не интересовала вовсе. Только танец. А быть может, и танец был лишь предлогом. Но для чего? Чтобы передать брошь? Или он не знал про драгоценность в платке вовсе? Это возможно, если платок не его, но маловероятно.
Варя задумчиво пожевала губу. Она заняла место в классе за второй партой у окна, когда Пётр Степанович Ермолаев, учитель химии, предложил девушкам присаживаться после краткого, сухого приветствия. За глаза смолянки прозвали его Ермолайкой, как какого-нибудь извозчика или подавальщика. Прозвище он заслужил в отместку за сварливый характер и беспрестанное ворчание. Пётр Степанович, сам того не замечая, понукал учениц, точно кучер лошадей недовольным «Ну-у!», если девушка слишком долго размышляла над заданием или же делала ошибки одну за другой.
– Mesdames[6], поскольку за время каникул вы наверняка многое успели позабыть, начнём урок с небольшого повторения, – монотонно произнёс учитель, направляясь к графитовой доске.
Он завёл нудную речь о природе химических элементов, но Варя возвратилась к собственным докучливым размышлениям быстрее, чем он успел завершить первое предложение.
Из головы не шли юнкер с брошью. Варвара силилась припомнить каждую деталь встречи. Ей вдруг пришло на ум, что молодой человек мало походил на прочих юнкеров, если придираться. Он не носил усов, ни малейшего намёка, хоть мода на них не проходила средь юношей в военных училищах. Усики, пусть даже едва обрисовавшиеся и глуповато нежные, ценились, поскольку позволяли выглядеть старше и серьёзнее. А уж если случалось юнкеру отрастить усищи, как у настоящего корнета или поручика, они тотчас становились предметов восхищения и зависти в рядах однокашников. Вчерашний же юнкер лицо брил начисто, хоть и по виду и густоте его волос явно мог бы рассчитывать на приличную поросль.
Кстати, о волосах: Варе подумалось, что он был пострижен слишком уж длинно, а напомажен весьма густо для училища. К первому сентября все юноши стриглись одинаково коротко и аккуратно, не мог же вчерашний субъект пропустить стрижку? Его бы попросту наказали…
– Воронцова, я вам не мешаю смотреть в окошко? – раздался на весь класс дребезжащий от раздражения голос Петра Степановича.
Варя вздрогнула. Она не заметила, когда успела отвлечься и отвернуться.
– Pardonnez-moi[7], – тихо произнесла девушка, опуская глаза в раскрытую книгу.
– Слушайте урок, а не витайте в облаках, будьте любезны, – назидательно произнёс Ермолаев, слегка скривившись, и постучал указкой по столу. – Это всех касается.
Его никто не любил именно из-за этого пренебрежительного тона, каким он каждый раз напоминал о том, что юным девицам тайны химии неподвластны, ибо их головы заняты всяческими глупостями. Ужасно досаждающая, даже обидная черта.
