— Да всё хорошо, мам. Я уже в порядке, — успокоил я. Уселся за стол и принялся уплетать картошку с зеленью. Кузя и Дружок в это время чинно проследовали к своим мискам, наполненным ароматной перловкой, и тоже приступили к трапезе.
Григорий вздохнул, словно собирался с духом, поднялся со стула, придвигаясь поближе к столу. А потом… положил на стул сложенную газету, а сам сел сверху. Налил из самовара в чашку, перелил чай в блюдечко, прихлебнул. Поблуждал взглядом и спросил:
— Что, Василий, дальше-то делать будешь? Завод, или как?
Я тоже перешёл к чаепитию и, сделав глоток, ответил:
— Вчера Кирилл Витольдович правильно заметил: управление землями Лакуны невозможно будет совместить со сменами на заводе. Так что придётся оттуда уволиться. Сейчас очень много дел будет по организации изучения и добычи ресурсов. Я пока даже не знаю, как это будет. Но Вика познакомила меня со своим отцом, Эммануилом Григорьевичем Токаревым, и он обещал с этим помочь. Тоже не «раз, два», но всё-таки. Главное — подъёмные, которые я получил за битву, имеются. Так что не пропадём! Голодными не останемся. Опять же, Кирилл Витольдович талоны в гастроном дал.
— Дай Бог, дай Бог… — Григорий поставил блюдце и потёр переносицу — А мне-то как же? Дома, что ль, сидеть?
Я тоже опустил чашку:
— Наверное, да! Я слышал, что пока в море будут выходить только военные суда. А нам надо мамку поберечь и малых. Мало ли. Я сейчас много бегать буду. Так что на тебя вся надёжа!
Григорий подался вперёд и спросил тихо:
— Ты как сейчас? На завод, что ль?
— На завод. Надо документы забрать, уволиться честь по чести. Чтоб всё по правилам.
— Ты это… Не удивляйся, если что… — отчим понизил голос почти до шёпота. — Не очень хорошее происходит. Пойдём-ка, поговорим по-мужски.
Он встал и ловко свернул газету в трубочку. Я тоже поднялся из-за стола. Когда мы выходили из гостиной, мать проводила нас встревоженным взглядом. Я слегка занервничал, но виду не подал.
Войдя в мою комнату, Григорий плотно прикрыл дверь и несколько секунд стоял, прислушиваясь. Потом повернулся и, протянув мне газету, сказал:
— Вась, тут такое дело… Не хотел при мамке: заведётся — не угомонишь… На заводе тебя, кажись, неласково встретят… Даже если политинформации ещё не было, сами могли прочитать. Особенно кабинетные. Им же по штату положено. Но ты, главное, не унывай и не дрейфь — прорвёмся. Мы-то знаем, как оно что. И друзья, чай, знают. Ты с друзьями-то повидался?
— Не успел… — ответил я, разворачивая газету.
Передовица «Новогирканских Известий» была увенчана заголовком на полстраницы: «ЗАРВАВШИЙСЯ ГЕРОЙ». Тон статьи был не просто ругательным — он плевался ядом из каждой строчки, каждого слова. Представлен я в ней был, как наглый юнец, опьянённый своей Избранностью и чрезмерным вниманием (явно, недальновидных) чиновников и партийных руководителей, и совершенно потерявший берега социалистической морали. В вину мне поставлено было абсолютно всё: и то, что я, прикрываясь, якобы, тягой к знаниям, отлынивал от работы в цеху, «протирал штаны, сидя в Красном уголке за книжками»; и то, что во время сражения с прорвавшимися из Лакуны теросами «присвоил» заводской инструментарий (это про мой молот!); и то, что своевольно отправился в Лакуну, где целый месяц занимался браконьерством ради стяжательства доли земель; и то, что без приказа вступил в главное сражение, да ещё и притащил на него опасных неконтролируемых (!) животных. Но главным моим преступлением, естественно, было завоевание 25 % земель Лакуны со всеми их ресурсами. И поскольку я, дескать, сразу не поскакал (не умывшись и не покушавши) передавать свой объект Божественного права под управление СССР, а потом и вовсе устроил безобразную сцену, оскорбив представителя Коммунистической партии, указавшего мне на мои ошибки, то получаюсь я мироед и капиталист. И бороться со мной надо нещадно и всячески презирать.
Прочитав сей пасквиль, я поднял глаза на отчима. Григорий сочувственно положил руку мне на плечо:
— Держись, сынок. Держись.
— Куда ни кинь… — всюду клин, — вздохнул я, — А на завод идти всё равно надо.
На прощание Григорий крепко обнял меня, а мать расцеловала в обе щёки и зачем-то повесила мне на плечо сумку, в которой я обычно носил обед. Сенька, не особо понимавший, что происходит, но чувствовавший, что творится что-то нехорошее, касающееся его старшего брата, подошёл ко мне, насупившись, и, как большой, пожал руку.
