Подоспел Паганель вовремя – неопытный водитель марсохода в спешке пытался взять чересчур крутой подъем на ступенчатое плато, отчего машина встала под опасным градусом, ее передние гусеницы грозили потерять контакт с почвой, и тогда бы марсоход сел на брюхо, без всякой надежды без посторонней помощи сползти назад.
Робот выскочил перед марсоходом и замахал руками. Машина дернулась и остановилась.
Откинулся люк, и наружу выбрался Варшавянский – в дохе, кислородной маске и с огромным хирургическим баулом.
– Как она? – первым делом спросил доктор, передавая баул Паганелю.
– Пока держится, Роман Михайлович. А кто с вами?
– Никого, пришлось самому управляться с этим, – Варшавянский в сердцах пнул носком унта по гусенице. – Где палатка? – Он завертел головой.
– До нее еще несколько километров, – объяснил Паганель. – Я побежал вас встретить, чтобы вы не заблудились. Это было правильным решением.
– Правильным, правильным, – пробурчал через маску Роман Михайлович. – Пойдемте скорее, а то на этой колымаге гораздо дольше получится.
Паганель вдруг встал на одно колено и наклонился к врачу:
– Забирайтесь ко мне на плечи.
– Еще чего! – возмутился Варшавянский. – Я и сам могу…
– Так будет быстрее, Роман Михайлович. – Паганель похлопал стальной ладонью по стальному плечу. – Я побегу. Мощности двигателя хватит.
Варшавянский перестал спорить и вскарабкался на робота. Тот поднял спрятанные локаторы, за которые доктор ухватился, словно за поручни. Паганель подхватил баул и тяжело затопал к палатке. Лишние два центнера давали о себе знать даже на Марсе.
Окажись поблизости посторонний наблюдатель марсианского, а тем более земного происхождения, он наверняка оторопел бы от зрелища, которое иначе как феерическим трудно назвать. Среди черных скал по песку цвета свернувшейся крови огромными шагами, а порой и прыжками мчался огромный робот, даже в лучах скудного марсианского солнца посверкивая стальными сочленениями, держа в одной руке огромный чемодан, в который уместится и человек, а, собственно, для этого он и предназначался, а другой придерживая взгромоздившегося ему на шею человека, облаченного в мохнатую доху, с надвинутым на голову глубоким капюшоном, из которого торчал лишь шланг кислородной маски. Гулкий, тяжелый топот разгонял тишину мертвой планеты, новорожденное эхо бродило средь камней, которые не знали, что с ним делать, и перебрасывались эхом, словно горячей картофелиной.
– Быстрее, быстрее, голубчик, – шептал Варшавянский, морщась от нарастающей боли в седалище и пояснице, в затекших ногах и руках, но он боялся лишний раз шевельнуться, чтобы не нарушить равновесие бегущего Паганеля. – Нужно успеть, обязательно нужно успеть…
И когда робот внезапно остановился и резко опустился, почти упал на колени, Роман Михайлович решил было, что все – у робота кончилась энергия и дальше придется идти одному, но Паганель принялся копать, разгребая в стороны песок, освобождая вход в походный герметичный купол.
Варшавянский, еле-еле успев скинуть доху, бросился к распростертой на термоодеяле Зое, но вдруг резко остановился, словно наткнувшись на стену, а затем медленно опустился рядом с телом на колени. Взял похолодевшее запястье, потрогал шею, провел ладонью по щеке.
– Роман Михайлович, что делать с реаниматором? – Паганель уместил громоздкий чемодан на полу.
– Уже… ничего… – через силу выговорил Варшавянский. – Я опоздал, Паганель. Намного опоздал…
Робот наклонился огромным стальным телом над Зоей.
– Она была жива, когда я уходил вас встречать, – сказал Паганель так, как может сказать только человек, которому не хочется верить в смерть близкого и он пытается убедить врача, что допущена трагическая ошибка, что не нужно опускать руки, что нужно что-то предпринять, сотворить обычное медицинское чудо – сделать неживое вновь живым. – Она была жива. Она говорила. Она обещала дождаться.
– Паганель, она не могла быть живой, когда вы пошли меня встречать, – сказал Варшавянский, не зная – облегчает ли он тем вину робота или, наоборот, усугубляет. – Она умерла тогда, когда из нее… вылупилось то чудовище. Там, еще на Олимпе. Много часов назад.
– Вы ошибаетесь, доктор, – прогудел Паганель. – Мы с ней разговаривали. Я могу воспроизвести запись… вот, это происходило два часа пятнадцать минут назад… вы слышите? Слышите? Вот ее голос.
Из динамиков Паганеля не доносилось ничего, кроме сухого потрескивания, и, вслушиваясь в эту тишину, Варшавянский ощутил знобкий страх.
Даже у него, врача и человека, далекого от тектотехники, не оставалось сомнений – Паганель повредился позитронным мозгом. И он, Варшавянский, ничего с этим сделать не мог. И никто не мог на целой планете. На целой мертвой планете под названием Марс.
