Все это не оставляло сомнения в том, что скульптура изображала разумное существо.
За ней скрывалось отлитое из металла панно, которое Зоя с Паганелем обнаружили, лишь когда обошли упакованного в пустолазный костюм слона. Зое показалось, что живое существо застигла космическая стужа, царившая в лабиринтах Фобоса, настолько тонко передавала скульптура каждую деталь, каждое сочленение, каждый волосок кошмарного чудовища.
Это была единая композиция, где к возлежащему на стоматологическом кресле слону рвалось сквозь туго натянутую пленку, мастерски переданную скульптором, нечто, смахивающее на богомола, но с клешнями, щупальцами, крыльями, безглазой башкой и раззявленной пастью.
Ярость. Злоба. Ненависть.
Металлическое насекомое готовилось растерзать уснувшего слона – от кончика изогнутых когтей до упакованных в пустотный костюм складок оставался крошечный просвет. Почти незаметный, но именно он навечно разделил этих существ.
– Человек, – сказал Паганель, и Зоя, поглощенная рассматриванием скульптуры, почти ощущая исходящую от нее энергетику злого бешенства, не сразу поняла, о чем говорит робот.
Это действительно был человек. Он лежал у подножия металлического панно, скорчившись, подтянув ноги к животу, обхватив колени руками. Белесый пустолазный костюм, непрозрачный белый колпак, шеврон на предплечье. Член экипажа «Шрама».
Зоя опустилась рядом на колени. Металлический богомол нависал прямо над ними.
– Он жив?
– Мои датчики ничего не улавливают, – сказал Паганель.
И словно в ответ лежащий шевельнулся. Чуть-чуть. Вполне достаточно, чтобы показать – жив. Пока еще жив.
– Бери его на руки, – приказала Зоя. – Вызывай «Красный космос» и передай, что мы нашили уцелевшего члена экипажа «Шрама». А еще… еще передай, что гипотеза Шкловского подтверждена.
Ее беспокоило, как они смогут вернуться на поверхность, но здесь не возникло проблем – стоило встать на место их приземления (или прилунения – даже и не сообразишь, как правильнее сказать), как та же сила подхватила их и быстро подняла на поверхность Фобоса, где поджидала капсула.
Паганель устроил заг-астронавта в соседнем с Зоей кресле.
– Громовая вызывает «Красный космос», – сказала Зоя. – Вернулись на поверхность Фобоса. Готовимся к возвращению на борт. Прошу подготовиться к приему пострадавшего члена экипажа «Шрама».
С точки зрения традиционной медицины пациент был скорее мертв, чем жив. Варшавянский достал с полки микрофиши, вставил в проектор и погрузился в увлекательное чтение труда по некрофизиологии. Могло ли ему когда-то прийти в голову, что он будет пользовать мертвеца? Конечно, во время войны случалось всякое. В условиях полевого госпиталя приходилось оперировать и мертвецов, но только с уверенностью, что это поможет вернуть их к жизни. Но здесь и сейчас!
Роману Михайловичу всегда казалось, что все эти ожившие мертвецы – не более чем сказка. Страшная, жуткая сказка, в которых те пребывали наряду с привидениями, колдуньями и вурдалаками. Если у пациента не прощупывается пульс, не прослушивается сердцебиение, отсутствует дыхание, то такому пациенту одна дорога – на стол патологоанатома. Для выяснения причин смерти. Здесь же предстояло выяснить причины жизни, казалось бы, умершего человека.
Когда его доставили на корабль и он лежал, облаченный в пустолазный костюм с непрозрачным колпаком, Роман Михайлович еще верил, что сейчас все выяснится, что нет никаких некробиотов, нет никакой некрожизни, а вместе с ней и некрофизиологии, некроанатомии, а заодно – и некропсихологии, а ведь таковая вполне могла появиться там, где преобладало некрополе. Первый сюрприз заключался в том, что пустолазный костюм не снимался. Не было в нем предусмотрено его снятие. Все швы тщательно заварены и залиты клеем, а защелки на колпаке расплавлены. Пришлось бывшему военному хирургу вспоминать навыки избавления раненого от многочисленных слоев одежды.
Ему ассистировал Паганель, огромный, стальной, но ловко управляющийся с лазерной горелкой, а самое главное – не подверженный угрозе возможного заражения некровирусами и некромикробами.
Когда робот снял срезанный колпак с головы пациента, то Роман Михайлович чуть не задохнулся от распространившегося по операционной смрада. Смрада разложения. На него смотрел труп. Именно смотрел. И именно труп. Белые выкаченные глаза без радужки. Трупные пятна. Очаги гниения. Распушенный рот с почерневшими губами. Распухшие десны, в которых вкривь и вкось торчали заостренные гнилые зубы.
– Паганель, будь добр, включи дополнительную вентиляцию, – как можно спокойнее сказал Варшавянский, даже с некоторым интересом прислушиваясь к самому себе – стошнит его или нет? – И включи систему охлаждения. Да. Тумблер на два деления.
Не стошнило, все же сказалась закалка полевого хирурга, который на фронте повидал всякого, что может сотворить война с живым человеком. И даже то, что сообразил понизить температуру, оказалось правильным – холод приостановил стремительно развивавшийся процесс разложения.
