Приблизившись к сараю, он все же внимательно огляделся. Только после этого продвинулся вдоль стены. Никого. Постоял несколько минут, прислушиваясь. Глухо и сладко билось сердце: Гришке нравились даже самые малые рискованные затеи. Ожидание опасности превращалось в самые значительные минуты его жизни. Хоть и невелико счастье стать конокрадом, но ведь не ради выгодной перепродажи…
Гришка заглянул во двор — пусто.
Вартовых не видно. А нет ли шахтерских постов? Не видно…
Он решил перебраться к воротам сарая.
Стараясь не скрипеть сапогами, скользил на них по снегу, как на лыжах. Где-то на половине забавного пути покосился на жилой дом с темными окнами. В этом, наверно, жил сам сотник: для всей варты он слишком мал. Она могла расквартироваться в соседнем, который побольше и выходит на улицу пятью окнами. В этом малом доме — тишина. «Спит пан — дерьмовый жупан», — с улыбкой подумал Гришка и совсем осмелел. Он подошел к воротам. Обнаружив, что они не заперты, отодвинул засов, не испугавшись его скрипа. Вошел в сарай. Тяжелый дух конского помета ударил в ноздри. По глухому сопению и топоту Гришка определил места загородок. Добрался на ощупь к одной из них. Под рукой вздрогнула покрытая гладкой шерстью кожа. Есть. Теперь где-то у входа надо искать седло.
Занятый поисками, он не слышал, как в доме открылась дверь, на порог выскочил сотник, рванулся было к сараю, но потом вернулся и вышел с карабином. Никому Коваленко не мог простить дерзости — забраться в сарай, где стояли кони. Кто бы то ни был — все равно конокрад! Разговор с ним короткий…
Он оглянулся, выбирая место, откуда удобней стрелять. Прижаться к стенке для упора? Или с колена? Нет, так можно промахнуться. Лучше лечь на пороге и стрелять лежа…
Время тянулось медленно, пока Гришка искал уздечку, прилаживал седло. По месяцу прошла рваная туча. Двор то освещался, то погружался в полный мрак. Далеко и неправдоподобно звонко гремели шахтные колокольцы. Загрохотала в отвале порода. И совсем близко треснула сдавленная морозом доска на воротах.
Гришка не выехал верхом — низко было. Он вел коня под уздцы, зажав ему рукой храп. «Вин, гадюка!» — пронеслось у сотника, когда он увидел крупную фигуру Гришки в расстегнутой шинели. Луна в это время вынырнула из-за тучи, ясно осветив черное, небритое лицо.
Сотник выстрелил.
Небо прояснилось. Ветер совсем утих. Мороз невидимым туманом спустился на Казаринку. Даже под осторожными шагами звонко скрипел снег на дороге. Старчески сгорбив плечи и не оглядываясь, Шандор Каллаи уходил от бараков.
А Ференц столкнулся в коридоре с Яношем Боноски.
— Что случилось? — спросил он испуганно.
— Смотрю, как вы провожаете любовниц, — засмеялся Янош.
— Не твое дело! — приглушенно произнес Ференц.
— Я и не говорю, что есть какое-то мое дело в этой истории. Всяк любит в одиночку.
— Да-а, — устало произнес Кодаи, подумав, что Яношу действительно показалось, будто к нему приходила женщина.
Он поспешил к себе, сел возле плиты, чтобы подумать. Шандор Каллаи вернул его к мыслям о родине, о возможности близкого возвращения домой. Неужели скоро кончится весь этот кошмар — барак, пропитанный зловонными запахами, шахта, напоминающая сказки о черном аде, униженное положение старшины солдат, не признающих дисциплины? Неужели наступит тот день, когда он выйдет из барака, чтобы никогда больше в него не возвращаться? Ференц пристально вглядывался в пылающий уголь, и ему вдруг померещилась дорога, обгорелые столбы и сугробы освещенного красным огнем снега, которые надо было пройти, чтобы добраться до своих мест.
— Истен… — прошептал Ференц.
Опустив голову, мысленно перенесшись в деревенскую церковь, «каталикос эдьхаз», где он последний раз молился, взывая к «истену», чтобы он уберег его от пули.
Как давно это было и как суров к нему был бог…
Шандор вернется домой — для него все ясно: у отца найдутся деньги, чтобы устроить его будущее. А ему, Ференцу Кодаи, надеяться не на кого, ему все надо добывать самому. Назначат ли пенсию вышедшему в отставку бывшему военнопленному? Возвращение домой не освободит от забот о будущем. Похвалят ли за верность присяге? А может быть, никто не захочет и слушать, как трудно ему приходилось сохранять эту верность? Голодный и необутый, он вызовет не жалость и сочувствие, а насмешку…
У Ференца Кодаи разболелась голова от невеселых раздумий. Он решил одеться и выйти на воздух.
Снег был свежий, виднелся след Шандора Каллаи. Ференц пошел по этому следу. «Коротко шагает, как женщина, — презрительно подумал он об ушедшем. — Надо же такому идти на военную службу…» На повороте к саду след оказался затоптанным и развороченным. Дальше потянулись следы полозьев. «Кто же мог его подобрать?» — встревожился Ференц.
Санный след привел его к кирпичному дому, в котором помещалась варта. Ференц остановился в нерешительности перед воротами. Потом, увидев свет в окне и подумав, что именно сюда попал Шандор, решился войти.
— Кто там ходит? — услышал он в сенцах голос Коваленко.
— Мадьяр тист… официр, — несмело ответил Ференц.
