Зачем ему говорить, что вокруг творится смутное? Зачем ему знать, что она каждый день варит все больше самогонки, а ее не хватает? Пили шахтеры, пили вернувшиеся с фронта покалеченные солдаты, пили бывшие буржуи, оказавшиеся без дела и без денег. Костенели лица, выкатывались глаза с воспаленными белками, докрасна накалялись споры, хрипели голоса:
— Нет царя-батюшки — кончилась Россия!
— Выборное демократическое правительство нужно!
— Я и без правительства тобой поправлю!
— А ты, гад, почему должон мной править? Я сам собой могу править!
— Анархия нужна!
— Анархию ты в своем курнике устанавливай. Наша квочка что-то другое высидит.
— А ты плешивого Фофу знаешь? Никакого черта ты не знаешь. А туда же — буржуазия!.. Фофа пил больше нашего, а дела у него звоном звенели!
— Тебе и горшок звенит! Звенели, звенели!..
Сколько их проходило за сутки, таких говорунов-краснобаев!..
Третьего дня появилась барынька с двумя малыми детьми. Пробиралась она на Дон — там должен находиться ее муж, офицер. На худой шейке — личико с залитыми страхом глазами. Унтер пообещал доставить ее на санях в станицу Каменскую. Надежда видела, как барынька заботливо укутывала детей в предложенную унтером попону, а сама в легоньком для степной поездки пальтишке с дорогим мехом, пришитым к рукавам и воротнику для красоты. Надежда не верила, что унтер довезет ее до Каменки. Сказать боялась: черт-те что за человек, мало ли всякого сброда шатается по дорогам.
Ночью барынька вернулась пешим ходом с окоченевшими от холода детишками.
— Ограбил… — сказала она, прося Надежду пустить в дом.
— Скажи спасибо — живую отпустил.
— Муж мой офицер… полковник… Николай Александрович Раич. Если я умру, разыщите его и расскажите…
— Какие уж тут поиски!
Надежда растерла детишек скипидаром, а барыньке дала выпить самогонки. Барынька взбодрилась и заговорила по-иному:
— Я расскажу Николаю, он его разыщет, этого дурного человека, обязательно разыщет и накажет по всей строгости военного времени!
— Сидела бы ты дома, — сказала Надежда, дивясь ее воробьиной озлобленности. — Детей бы поберегла.
— Как же я могу сидеть дома, если родина в опасности и мой муж сражается с бунтовщиками! — с неожиданной страстью воскликнула барынька.
Надежда махнула рукой. Намерения барыньки были для нее такой же глупостью, как дразнить бешеного волка, как хвалиться своей силой перед огнем, полыхающим в степи. Все он сожжет. А весной вырастет новая трава. Сиди жди. Себя не умеешь сохранить — детишек пожалей.
Утром она втолкнула барыньку с ребятишками в проходящий товарняк. Стучащие по рельсам колеса долго не могли заглушить жалости к офицерской семье, — она казалась ей мелкой щепой, что несла раздобревшая от полой воды река. А когда состав скрылся, она отбросила эту жалость, потому что не любила слабых и обреченных.
— А ты как же попал к есаулу? — спросила Надежда, любуясь, как вестовой аккуратно ест, не чавкая и не вымазывая губ.
— На службе не выбирают, — ответил он солидно и усмешливо посмотрел на хозяйку. — А тебе что?
— Да так, ничего, — вздохнула Надежда. — Попервах мне показалось, быть тебе при самом атамане.
— При атамане состоят офицеры.
— А ты, видать, недавно пошел на службу?
— Умгу… семнадцатого года мобилизации.
— Совсем молоденький…
Из близкой комнаты послышалось сонное мычание есаула. Вестовой вскочил.
— Сиди, сиди, я сама гляну, — сказала Надежда, легко поднялась и вышла в соседнюю комнату.
Черенков спал, шумно вдыхая воздух раскрытым ртом с белыми от засохшей пены губами. Надежда быстро отвернулась, чтобы не глядеть на него.
— Еще не менее часа проспит. Я успела кой-что заметить в нем: час будет спать, а потом вскочит, как будто угольями его прижгли, и подастся в степь. Значит, время у тебя остается.
— Был случай, когда он четверо суток не спал, — с похвалой отозвался об есауле вестовой.
— После моей самогонки не пободрствует, — ухмыльнулась Надежда.
— Да, умеешь ты — хороша!
— Ты пробовал, что говоришь?
— Угощался со всеми вместе! — бодро воскликнул вестовой.
Надежда недоверчиво покачала головой. Она ничему не хотела верить, что сближало бы вестового с другими.
— Кто ж твои родители? — спросила она.
— Дальние мы, с Невинномысской станицы.
— Не видать отсюда… Письма пишешь домой? — спросила Надежда, подумав, что Ванек смальства должен быть приучен к порядку и почитанию родителей.
— Пишу, да почта доносит ли?
— Доносит, не сомневайся, — заверила Надежда, мечтательно зажмурившись.
Полное, еще молодое лицо ее чуть порозовело от мысли, что вот не свел господь их раньше, что было бы им вместе хорошо, ладно и радостно в этом муторном свете. Вестовой глядел на нее любопытствующими глазами и, отодвинув тарелку, ожидал, о чем она еще спросит. Она все не спрашивала, думая о своем.
Вестовой сидел спиной к двери и не видел, как в кухню ввалился всклокоченный и помятый после сна есаул. Желая продолжить разговор, вестовой спросил о Филе: Знакомый тот, отпущенный, или родич?
Надежда, размечтавшись по-бабьи легко и доверчиво, ответила, не открывая глаз:
— Чего тебе о нем… Птица залетная. Распахнул клетку и выпустил — пускай летит.
