— Конец Гришке… это точно… подстрелили Гришку…
— Прикажи ослобонить человека, — требовала Надежда.
Черенков не понимал, о ком речь. Он расселся поудобнее на стуле и протянул ноги.
— Сыми…
Надежда ловко сдернула сапоги, расстегнула ремень и повела его, шатающегося и огрузневшего, к кровати.
— Прикажи, — повторяла она, не давая ему уснуть.
— Вестовой!.. — с пьяной немощью позвал Черенков.
— Вестовой! — громко повторила Надежда.
Чистый, чубатый молодой казак вошел.
— Слушай, — сказала Надежда, — что они будут говорить насчет этого человека, — указала она глазами на Филю.
— Того… — махнул вялой рукой есаул.
— Ослобонить велел, — пояснила Надежда.
— А мадьярина?
— За того не было распоряжений, — твердо сказала Надежда.
— Скулит он, чисто щенок, — сказал вестовой.
— Выгоняй и того.
Черенков с усилием поднял глаза, дико взглянул на вестового и прошептал еле слышно:
— Б-большевик… гад… убью!..
Рыжая, с прямыми, тяжелыми волосами голова Черенкова упала на мягкую подушку. Вестовой смущенно посмотрел на Надежду.
— Иди, иди, дело ясное, — сказала она, одергивая смятую есаулом кофточку. — Не сумневайся, — повторила она, улыбаясь и указывая глазами на кухонную дверь.
«Зовет к себе, — заметил этот взгляд Филя, — с ним тоже крутит…» Ему уж все равно, с кем крутит Надежда. Низко поклонившись ей, горделиво выпрямившейся при этом, он торопливо выскользнул за дверь.
А Надежда довольна, что ей удалось отвести Филю от неминуемой смерти. Было ей усладой, что это получилось не как-то скрыто, а на виду у того же Филимона.
Дерзости ей не занимать.
После смерти отца, за которым она ухаживала, как за малым ребенком, оставшись одна, она и не подумала выходить замуж. Мужиков же знала получше любой замужней бабы: видела, как они приходили за самогонкой, закладывали женины платки и кофты, лишь бы раздобыть на опохмелку. «Будьте вы трижды прокляты, — рассуждала она, — чтоб вы десять раз подавились водкой — не пойду замуж. Сидеть да ловить его, как бы он из дому чего не унес? Не дождется ни один! Приму, если кто понравится, а потом выпровожу».
Да и непонятно было, как поступить с отцовским наследством. Выйти замуж — нового хозяина позвать. А отец научил ее недоверию к людям, подозрительности и глухоте к своим желаниям. «Почуешь в душе благость, годок подожди — она и замолкнет. Никто вечно не любит. То все обман наученных грамоте…»
До того, как появился Черенков, в разное время к ней ходили трое. Первого, путевого мастера Трофима Земного, она будто и любила. Случалось, ждала, выскакивала ночью за ворота, чтобы еще издалека высмотреть его ныряющую в заборную тень фигуру. Ей льстило, что он, старше ее, семейный, ходит к ней. Лаская, говорила ему нежные слова: «Кровинушка моя ненаглядная, соколик мой ясный…»
Трофим глядел на нее настороженно-внимательными глазами и думал о своем. Он ходил к Надежде и боялся, что когда-нибудь это откроется — и тогда беды не миновать. А Надежда, не понимая причины его сдержанности, думала, что еще не расшевелила, не разожгла его любовью, хитро выспрашивала у баб, как они обходятся со своими мужиками в постели, и всегда стремилась выпроводить от себя Трофима утомленным и негодным для супружеской кровати. Дарила ему подарки. А Трофиму куда их девать? Он прятал их в будке путеобходчика или выбрасывал в пруд возле чернухинских огородов.
Надежде открылась его черствая душа, когда она однажды попросила побыть ночь, потому что надвигалась гроза, а грозы всегда пробуждали у нее горечь одиночества. Трофим отказался. Надежда, стараясь его задержать, быстро собрала на стол. И это не помогло. Трофим упрямо пятился к двери, бормоча что-то невнятное. И тогда она поняла, что не нужна ему, что правду говорил отец: «Любовь — обман наученных грамоте».
— Когда ж явишься? — спросила она для порядка.
— Завтра, должно…
— А завтра ты мне не нужен.
— Шутишь все.
— Ты ведь дурак, Трофим. Дурак завсегда берет, а дать — не умеет.
Трофим ухмыльнулся:
— Много ты понимаешь!
— Не много, а для такого случая хватит. Уходи! — вскричала она, вытолкав его за дверь.
На другой день она не впустила его, хоть было ей дурно, одиноко. Слишком много она отдала ему, чтобы так, сразу, позабыть и отказаться.
Время было неровное. Началась война. Через Чернухино двигались поезда с мобилизованными. Бабы рыдали, провожая их. А Надежда равнодушно смотрела на сгорбленные спины женщин и думала: невелика беда, переживется. Она была сильная, не понимала, что значит лишиться кормильца, работника, мужа. Сам мастер на все руки, отец и ее, единственную дочку, приучал, чтоб она чувствовала себя в жизни независимой. Она управлялась с хозяйством, варила самогонку, вела тайную торговлю с поселковыми кабатчиками, ублажала урядников, когда они являлись, чтобы помешать этой торговле. Для нее мысль о кормильце была такой же чужой, как мысль о приниженной бабьей жизни.
