Картина крушения прояснялась. Трудно только понять, что за тягач и почему в нем динамит. Не тот ли это «ремонтник», который ходит по путям и по приказу Каледина подрывает мосты на донбасских дорогах? Если тот, тогда и моторист находится на службе у Каледина, и с ним встречаться — не в перышки играть. Вишняков вернулся от тупика к стрелке, — «ремонтер» явился на Громки из Дебальцева: след колес на рельсах еще свеж. Может быть, для шахты предназначен груз?..
— Э-эй!.. — на всякий случай крикнул Вишняков, зовя моториста.
Голос потонул в вязкой тишине. «Сутолову надо поручить — разыщет», — решил Вишняков. Но крушение все же создало затруднение: Вишнякову надо вернуться в Доброрадовку за порожняком, а динамит нельзя оставлять без охраны. Да и вообще оставлять Громки без присмотра нельзя…
Он обнял за плечи подошедшего Фатеха.
— Помоги, дорогой, подежурь — некому, кроме тебя…
Фатех понимал не все русские слова. Слово «дорогой» он знал. Только старый Джалол обращался к нему «чони Фатех», что значило «дорогой Фатех». Он никогда не отказывал Джалолу.
Не отказал он и Вишнякову — остался на Громках…
Измученный и подавленный страхом, Пашка поздно вечером троекратно, как было условлено, постучал в ставню Калистиного дома.
Она открыла не сразу. Пашка сердито попрекнул:
— Думаешь, лето — можно ждать!
— Прости, Паша, гости у меня.
— Кто?
— Феофан Юрьевич и еще с ним…
Пашка повернул было обратно, но Калиста Ивановна схватила его за руку.
— Не уходи, — зашептала она плаксиво. — Одного тебя люблю! Слышишь, не оставляй меня!..
— Кто с ним? — еще раз спросил Пашка.
— Не знаю. Ты ничего не думай. У нас о тобой дело решенное. Не опасайся его: с ним — прошлое, я уже про то сказала… Паша, любимый, не оставляй меня одну с ними.
Пашка нехотя вошел.
В комнате, при свете лампы с прикрученным фитилем, он увидел небритого, в помятом костюме, плешивого Фофу и длиннолицего блондина, приходившего на Громки. Пашка остолбенел, встретившись с его неподвижным взглядом.
— Здешний телеграфист, — представил Фофа.
— Знаю, — сказал блондин, вытащил из карманчика плоский литой портсигар и закурил.
— Чего дичишься? — спросил, подходя к растерянному Пашке, Фофа. — Это наш благодетель Николай Карлович… Видишь, меня, оказывается, незаконно ограничивали на службе в Казаринке. Совет конфисковал шахтную собственность, не имея на то никакого права. Николай Карлович приехал, чтобы разъяснить зарвавшимся советчикам, что они могут, а чего не могут…
Пашка слушал, не понимая, зачем обо всем этом говорит Фофа. По тому, как были плотно прикрыты ставни, прикручен фитиль лампы, можно догадаться, что сидящие в Калистином доме не очень-то хотели, чтобы их обнаружили «зарвавшиеся советчики».
— Шел мимо, — пробормотал Пашка, — решил через Калисту Ивановну сообщить, что на станции все ладно…
— А почему через Калисту Ивановну? — быстро спросил Дитрих, в упор глядя на растерявшегося Пашку.
— Она-то уж должна была знать про Феофана Юрьевича… человек ей известный…
— Еще что вы хотели сообщить?
Пашка опустил глаза. От страха ему сводило лопатки. Он проклинал ту минуту, когда подумал зайти сюда.
— Ничего, — выдавил из себя Пашка, а затем торопливо добавил: — Вишняков, правда, выехал на Доброрадовку… После его отъезда дежурный по Дебальцеву передал, — бойко соврал Пашка, — что путь на Громки закрывается до утра.
— Все они закрывают, закрывают! — насмешливо произнес Фофа, зевая.
Дитрих остановил его, заметив Пашкину растерянность:
— Никаких сообщений о дрезине не было?
— Не было, — твердо ответил Пашка, понимая, что только такая твердость могла освободить его от дальнейших расспросов.
— Да, да, — согласился Фофа, поддерживая Пашку потому, что ему хотелось продолжить прерванный разговор о самоуправстве Казаринского Совета и, вероятно, что-то выведать у Дитриха о своей дальнейшей судьбе. — Генерал Каледин объявил военное положение, но они и ухом не ведут. Есть власть, и нет власти. А нам что делать? — склонился он к Дитриху.
Дитрих не ответил. Острый взгляд его светлых безжизненных глаз то ожидал чего-то, то требовал, то вдруг становился пренебрежительно-холодным. Пашка удивлялся как это он терпел коротконогого, склоняющего голову к плечу Фофу, когда тот спрашивал и прислушивался к ответам. Фофа напоминал муху с раздавшимся брюшком, которую обязательно надо прогнать или прихлопнуть, иначе она не даст покоя.
В комнату вошла Калиста Ивановна. Она угодливо накрывала на стол, боясь сделать что-то не так. «К барам ее тянет, как сороку к охотнику. Дождется, пока хвост отобьют», — зло подумал Пашка, досадуя, что она затащила его в дом.
Сели за стол.
— Что ж будет дальше? — настаивал Фофа, выпив и закусив жареным картофелем.
Пашке послышалось, будто заскрипела ставня. Он выпрямился, настороженно прислушиваясь.
— Вы кого-то ждете? — заметил это движение Дитрих.
— Ставня на кухонном окне скрипит, — ответила за Пашку Калиста Ивановна. — Крючка нет, ветер качает… Может, нам лучше уехать отсюда? — спросила она осторожно.
— Уезжайте.
— А куда вы посоветуете?
