Вожди толкались плечами и локтями, дышали друг другу в затылок, а их личная охрана – многоликая и оттого еще более опасная – охотилась друг за другом.
Те, кто сделал ставку на Рыкова, и те, кто поверил в звезду Троцкого, – это были разные люди, и амбиции их вступали в непримиримую вражду.
Иногда дружинники, представлявшие разные княжеские дворы, встречались в ресторанах, кутили и пели удалые песни, плясали и подписывали в пьяном виде расстрельные приказы – а со стороны могло казаться, что это пирует одна шайка.
Но нет, как и в Германии тех лет, где абвер и ведомство Гейдриха, гестапо и СС находились в постоянной конкурентной борьбе; так и личная армия Троцкого, и люди Зиновьева, подразделения, верные Менжинскому, и гвардия Свердлова, люди Трилиссера и ставленники Ягоды – отнюдь не олицетворяли обобщенную пролетарскую законность. Законность и существовать не может в условиях многовластия – не могут сразу несколько ведомств ловить врагов народа. Государственная безопасность не может соблюдаться в тех условиях, когда несколько группировок претендуют на то, чтобы олицетворять государство, – эта мысль не давала Щербатову покоя.
Щербатов сам сформулировал этот тезис, слушая рассказы своих старших товарищей.
Интеллигент Рихтер подсказал ему однажды нужное словцо – интеллигенты норовят жизнь объяснить словом, им от слов легче делается. Щербатов спросил Соломона Рихтера – дело было в 1936-м, когда братся Соломона уезжали на испанский фронт, всем двором их провожали – Щербатов спросил искренне, от растерянности перед реальностью. Он сказал так:
– Завидую твоей семье. Все ясно с ними – едут на фронт, фашистов бить. А мне куда пойти?
– Между преторианцами выбирать глупо, – сказал Рихтер.
Объяснил Рихтер, что преторианской гвардией называлась в Древнем Риме личная охрана правителей; всякий цезарь набирал верных телохранителей – и так много, что получалась маленькая армия. Преторианцы получили большую власть в государстве, чем регулярная армия. Но не надолго. Когда очередной правитель умирал, его личную гвардию гнали прочь – а гвардейцев казнили.
– Служить надо идее и стране, – сказал еврей Рихтер, эмигрант из Аргентины.
И правду сказал еврей: уже в тридцать шестом было заметно, каким маршрутом проходят чистки, – вычищают преторианцев. Тех преторианцев хватают, чей цезарь ослабел.
В 1924 году, 31 марта (эту дату все чекисты знают) Дзержинский направил письмо Менжинскому, своему заместителю, с предложением провести тотальную чистку среди сотрудников ОГПУ. Болтливость, выпивка, женщины, халатность, самоуправство – ну-тка, извольте выявить пороки! Разобраться хотел в своих верных бойцах Феликс Эдмундович; ряды хотел сплотить! Вот только времени у Дзержинского не было кадрами заниматься: писал он это письмо – из Москвы в Москву, – сидя на заседании Политбюро и торопясь в ВСНХ. И занимался чисткой Менжинский, передоверив ее своим верным товарищам. А с тех пор прошло десять таких вот чисток – и все чистки шли концентрическими кругами, вокруг того места, где рушился очередной кумир.
Сторонний наблюдатель мог заметить, что, когда очередной кумир валился с пьедестала, в образовавшуюся на месте падения воронку втягивались все присные кумира. Тех, кто поверил во всевластие вождя, затягивала воронка, их волокли на допросы, доискивались до происхождения, выясняли связи с заграницей. Так гибла столичная интеллигенция, втянутая в воронки поверженных вождей; так гибли те, кто поверил в главенство одного из многих. Водовороты уносили письмоводителей и курьеров, личных шоферов и секретарей, буфетчиков и телохранителей – каждый мог знать что-то, чего знать не полагалось. А ведь война рядом – враг-то не дремлет.
И мчались черные автомобили ГПУ по пустой сырой ночной Москве – выискивая адресок невезучего буфетчика: где он, шельмец, схоронился? Ах, вот вы где прячетесь, Василий Васильевич, специалист по клюквенному морсу! – Да я ведь только морс наливал! – Ваш хозяин, значит, Японии секреты стратегические продавал – а вы морсом клюквенным занимались? Мы этот факт и выясним, спросим вас придирчиво. И руки за спину Васильвасиличу, в Лефортово его, мордой в парашу.
Впоследствии скажут, что Сталин устроил охоту на инакомыслящую интеллигенцию, – но инакомыслие грамотеев не волновало в ту пору никого. Это уже во времена Хрущева устроили охоту на Пастернака, и сиятельный хам кричал на художников в Манеже, – но в тридцатые годы содержание картин и стихов занимало вождей мало. Вождей волновало иное: кто и как сплетет вокруг них сеть, откуда ждать беды. Спелся Бухарин с Каменевым, или Зиновьев теперь дружит с Троцким? Откуда придет удар? Кого сагитировали голосовать на пленуме?
