Красный террор полностью

Один из самых видных и заслуженных русских публицистов, уже в преклонном возрасте арестованный в Крыму в 1921 г., был заключен в подвал, где мужчины сидели вместе с женщинами. Он пробыл здесь шесть дней. Теснота была такая, что нельзя было лечь. В один день привели столько новых арестованных, что нельзя было даже стоять. Потом пачками стали расстреливать и стало свободнее. Арестованных первые дни совсем не кормили (очевидно, всех, попавших в подвал, считали обреченными). Холодную воду давали только раз в день. Передачи пищи вовсе не допускали, а родственников, ее приносивших, разгоняли холостым залпом в толпу…

Постепенно тюрьма регламентировалась, но в сущности мало что переменилось. «Кладбища живых» и «мертвые дома» стоят на старых местах, и в них идет та же жизнь прозябания. Пожалуй, стало в некоторых отношениях хуже. Разве мы не слышим постоянно сообщений о массовых избиениях в тюрьмах, об обструкциях заключенных³⁶⁰, о голодовках, и таких, о которых мы не знали в царское время (напр., с-р. Тарабукин 16 дней), о голодовках десятками, сотнями и даже больше – однажды голодала в Москве вся Бутырская тюрьма: более 100 человек; о самоубийствах и пр. Ошибочно оценивать эту большевистскую тюрьму с точки зрения личных переживаний. Люди нашего типа и в царское время всегда были до некоторой степени в привилегированном положении. Было время, когда социалисты, по крайней мере, в Москве пользовались особыми перед другими льготами. Они достигли этого протестами, голодовками, солидарным групповым действием они сломали для себя установившийся режим. До времени – ибо жестоко расплатились за эти уступки и эти льготы.

Перед нами записка ныне официально закрытого в Москве политического Красного Креста, поданная в 1922 г. в Президиум В.Ц.И.К. Эта записка начинается словами:

«Политический Красный Крест считает своим долгом обратить внимание Президиума на систематическое ухудшение в последнее время положения политических заключенных. Содержание заключенных вновь стало приближаться к практике, которую мы наблюдали в первые дни острой гражданской борьбы, происходившей на территории Советской России… Эксцессы, происходившие в нервной атмосфере 1918 г…. теперь вновь воспроизводятся в повседневной практике…»

В России люди привыкли ко всему, привыкли и к тюрьме. И сидят эти сотни и тысячи заключенных, иногда безропотно, с «серым землистым опухшим лицом», с «тусклыми и безжизненными глазами»; сидят месяцами и годами в подвалах и казематах (с особыми железными щитами от света и воздуха) бывших Чрезвычайных комиссий, а ныне Отделов Государственного Политического Управления. «Всякий дух неповиновения и самостоятельности свирепо и беспощадно преследуется». И это положение одинаково будет для Одессы, Орла, Москвы и Петербурга, не говоря уже о глухой провинции.

Вот яркое описание политической ссылки Г.М. Юдович, отправленной осенью 1921 г. из Москвы в г. Устьсысольск Северо-Двинской губ., повествующее о странствованиях по провинциальным тюрьмам³⁶¹.

«Поздно ночью прибыли мы в Вологодскую пересыльную тюрьму…

Начальство встретило нас с первой же минуты самой отборной трехэтажной руганью…

– Стань сюда!..

– Не смей! Не ходи! Молчать!..

Стали отбирать многие вещи. В нашем и без того крайне тяжелом, беспомощном положении каждая вещь – какая-нибудь лишняя ложка или чашка – имела важное значение. Я начала возмущаться и протестовать. Это, конечно, ни к чему не привело.

Затем стали «загонять» нас по камерам.

Подошла я к двери предназначенной мне общей женской камеры и ахнула. Нет слов, чтобы передать этот невероятный ужас: в почти полной темноте, среди отвратительной клейкой грязи копошились 35–40 каких-то полуживых существ. Даже стены камеры были загажены калом и другой грязью…

Днем – новый ужас: питание. Кормят исключительно полусгнившей таранью. Крупы не выдают – берут себе. Благодаря тому, что Вологодская тюрьма является «центральной» и через нее беспрерывной волной идут пересылаемые во все концы, – толчея происходит невероятная, и кухней никто толком не занимается. Посуда не моется. Готовится все пополам с грязью. В котлах, где варится жидкая грязная бурда, именуемая «супом», черви кишат в ужасающем количестве…»

За Вологдой Вятка.

«Условия здесь мне показались несколько лучше Вологодских. Камеры – большие, и не такие уже загаженные.

Я потребовала, было, умыться; но мне предложили, прежде всего, зайти в камеру, «а там видно будет»…

В большой женской камере – 40 человек. «Политическая – я одна. В камере 9 откидных кроватей-коек, выложенных досками. Ни матрацев, ни подушек, ничего. На койках и просто на полу лежат оборванные, – некоторые почти голые, – полутрупы…

Пол цементный. Почти никогда не моется…

Не припомню другой такой кошмарной ночи, как проведенная в Вятской тюрьме. Насекомых мириады. Заключенные женщины мечутся, стонут, просят пить… У большинства – высокая температура.

К утру 17 человек оказываются заболевшими тифом. Подымаем вопрос о переводе их в больницу – ничего не можем добиться…