«Зайонц» и вызвал наибольшее возмущение со стороны тогдашних неумеренных защитников «доброго имени» Чернова. Письмом в редакцию «Речь» бывш. тов. председателя общества интеллектуальной помощи русским военнопленным, доктор медицины, ассистент по кафедре бактериологии и гигиены женевского университета, член партии с.-р. Вноровский (все эти титулы для авторитета опровержения перечисляются) категорически заявлял, что «никакого Зайонца в числе членов общества за все время существования его не было и самое имя это я в первый раз слышу». «Карты на стол!» – негодующе восклицал Святицкий. «Довольно играть в прятки. Публицист попросту обвинял «Речь» в том, что она, вдохновленная изысканиями Департамента Полиции («трогательная кооперация»), «примыслила» и от себя, «взяв какого то неведомого Зайонца, о котором даже нет упоминания в документах Департамента Полиции». Святицкий слишком спешил. В документах, приведенных в «Речи» и напечатанных за день до появления в «Деле Народа» статьи Святицкого, Зайонц не только назван en toutes lettres, но и фигурирует в сообщении посланника в Берне, в рапорте военного агента в Швейцарии и в полицейском донесении Красильникова.
«Мещанин города Седлеца» – миф это или действительность? Я не знаю и не имею никакой возможности разобраться в революционной конспирации всех этих обильных псевдонимов, с чужими паспортами с удивительной легкостью бродивших (на какие деньги?) в то время по Европе от Женевы до Копенгагена, заглядывавших и в Америку – и почти всегда оказывавшихся в каких-то сомнительных связях с группой интернационалистов, помогавших осуществлять планы германского генерального штаба. Среди этих путешественников встречается много знакомых имен, так или иначе имеющих отношение к ленинской фаланге.
В свое время «Речь» делала, между прочим, одно, заслуживающее внимания сопоставление. Секретарем «На Чужбине», популярного с.-p. органа, распространяемого среди военнопленных наряду с другой партийной и непартийной литературой, начиная с азбуки, состоял некто Прош-Прошянц. В Гельсингфорсе в 1917 г. был арестован и привлечен но обвинению в мятеже 3–5 июля также некто Прош-Прошянц, соц.-революционер, примыкавший к интернационалистам и работавший в редакции газеты «Волна» вместе с гельсингфорскими большевиками.
–
Я должен был остановиться на эпизоде, связанном в 1917 г. с именем Чернова и с журналом «На Чужбине», отчасти потому, что здесь перед нами проходили единственные пока официальные документы старого дореволюционного правительства, которые имеются в нашем распоряжении и которые говорят о той или иной связи русских революционеров с немецкой агентурой. Не буду, однако, осложнять своего положения дальнейшим отвлечением эпизодом, относящимся к деятельности тех революционных групп циммервальдского объединения, в которых должен был произойти психологический сдвиг в момент, когда реакционную «царскую» Россию сменила Россия «революционная». Если не «символ веры» интернационализма, то методы борьбы делались иными. Острие проповеди «пацифизма» теперь надлежало направить в сторону уже германского империализма, превратившего передовую страну по отзыву независимого с.-д. Гаазе в «наиболее реакционную». Только у «революционных интернационалистов», последователей Ленина, психология в сущности не изменилась. Еще в 1915 г. ими было заявлено, что они в период империалистической войны не будут защищать своего отечества даже, если в России произойдет республиканский переворот. В своей фанатичной слепоте, не считаясь с конкретной действительностью, они продолжали приносить жертвы Молоху германского империализма, ибо выбрали линию наименьшего сопротивления, во имя «победоносной революции» разлагали по традиционному «завету» Маркса и Энгельса «старую» армию, которая должна была служить «самым закостенелым инструментом» поддержки низвергнутого строя. Слишком хорошо известно, что вождь этих утопистов социальной революции – человек морально примитивный – отнюдь не склонен был проявлять излишнюю разборчивость и щепетильность в изыскании средств и методов борьбы. Едва ли Ленин мог бы повторить ответ, который дала – по крайней мере в своих воспоминаниях – Анжелика Балабанова от имени итальянской партии Грейлиху. Ленину гораздо более свойственно было достаточно прославившееся заявление, сделанное им в ЦК партии в период брестских переговоров: «прошу присоединить мой голос за взятие картошки и оружия у разбойников англо-французского империализма». Неужели какие-то отвлеченные принципы могли бы остановить Ленина перед решением брать деньги у «разбойников» центральных держав для выполнения своей общечеловеческой миссии? Здесь мог возникнуть только вопрос тактики, т. е. реального учета подходящих условий: по мнению Дейча, «Ленин всегда держался того мнения, что деньги не имеют запаха».
