Москва, столица Союза Советских Социалистических республик. Планировавшееся сердце всемирного коммунистического государства. Многосторонний и многоуровневый, никогда не спящий пульсирующий организм. Пульсирующий как от ритма собственного, так и от энергии живущих в нём. Центр всеобщего притяжения, будто магнит или чёрная дыра невероятных размеров — всё, как всегда, зависело от точки зрения наблюдателя. Огромная мультипликативная синергия экономических, политических, социальных и духовных потоков многомиллионной страны. Вектор, обращённый как внутрь и вовне, так и вертикально и горизонтально. Стратегия и тактика, миссия и функция, заключённые и направленные сами в себя, будто петля Мёбиуса. Противоречие и неоднозначность, впитывающиеся и растворяющиеся то резко, то постепенно. Странный дух ушедшего прошлого, наступившего будущего и вечно пропущенного настоящего. Необъяснимость скорости движения момента. Искра погашенного тлеющего костра или костёр, возникший беспричинно без единой искры. Такт и наглость, уродство и эстетика, ясность и неопределённость — их диффузия произошла, но не растворение. Нескончаемый поток бумажек, пустых и никчёмных, ибо дело всегда было не в них, а в количестве и качестве удовольствия, на них приобретаемых. Машины, перемещающиеся чётко и точно, будто детали единого конвейера. Люди, в собственной суете равнодушные к остальным и одновременно столь пристально за друг другом следящие. Вездесущий, впитываемый с молоком матери свет неона: синий и голубой — слишком холодный; пурпурный, розовый и фиолетовый — для неженок, коих всегда приходилось большинство. А чем встречала зрителя Москва?
Панельные дома. Панельки. На вселявшихся из ветхих бараков, где отсутствовали газ, вода, тепло и причинное место, они производили обширный восторг. Однако у многих строптивых оставался скепсис в душе — что-то в них оказывалось неорганичное, отталкивающее. Дело раскрывалось не только в отсутствии завитушек барокко или строгих стройных линий классицизма, которые всегда де-факто ценили и не особо многие. Типовое проектирование формирует одинакового человека единого типа. Зачем мыслить, что существует нечто отличное, если вверху, внизу и вокруг тебя на километры — одно и то же? Тем более не потянет в подобных условиях рисовать «Мадонну» (или даже убийство полоумным государем собственного сына), сочинять Лунную сонату или писать гениальное пронимающее стихотворение про, казалось бы, простой стакан с водой, способный растрогать самую чёрствую душу. Более того, какая общность, объединённая основным общем смыслом, может сложиться в бетонной коробке высотой пятьдесят, семьдесят, сто этажей и так далее? Что создаст тоненький совместный контур огромной разнородной массе, ничего не знающей об отдельных своих элементах в отдельности? Даст ли сформированный сверху домком или жилсовет лучинку свету и тепла застрявшему и потерявшемуся в блочной трясине гражданину?
Вверх смотреть не хотелось с самого детства, из-за постоянно нависавшей сверху громады люди прекратили любоваться небом. Не хотелось смотреть и в окно, ибо на противоположной стороне высилась аналогичная махина, узники которой загораживались занавесками, жалюзи или регулирующими прозрачность стёклами от симметричного до самоубийства внешнего мира. Выход состоял в зелени стекла или голубизне экрана; поговаривали, второй не так сильно и быстро губил здоровье, однако сей факт оказывался неточным. Вдоль прямоугольного чудовища прогуливаться также никогда особо не хотелось: кто шёл по нужде, старался в темпе проскочить до пункта назначения. Когда там и зачем обращать внимание на особенности стен, дверей, окон, подоконников, карнизов и водостоков? Неон сам высветит дорожку к цивилизации; не ходи там, где его нет — угодишь в техническую трубу или просто пропасть. Действительно, благородный газ: не только вжимает мрак по углам (правда, не так эффективно, как голем вольфрам), но и указывает путь истинный. Кто ещё из птенцов таблицы Менделеева сможет похвастаться такими благодушием и галантностью к
