— Отказаться от будущего моих подопечных и моего коллектива? То, на что были отданы не только моя, но и десятки других жизней? Нет, никогда! — твёрдо сказал Аркадий Константинович. — Ещё раз повторюсь: нет, никогда!
Вспышка. Квартира Градова в тот самый роковой, последний его вечер. Тряпочник пробирается в квартиру профессора незаметно для его жены, занятой на кухне, и неслышным шагом идёт в ванную комнату. Он стучится, входит внутрь помещения и спокойно закрывает за собой дверь. Аркадий Константинович видит всё это и продолжает лежать в ванной со смиренным выражением лица. Он вовсе не пытается сопротивляться, не срывается прочь и не бежит на помощь.
— А ведь я догадывался, что это действует кто-то из наших. Но тогда бы траектории анализаторов обязательно бы наложились друг на друга, и удалось бы вычислить убийцу среди своих. Поэтому я отбрасывал и отбрасывал эту версию, а зря, — грустно улыбнулся Градов. — Я не подумал о кое-ком другом, тоже важном. Здравствуй, Вова.
— Профессор! — Тряпочник скинул с себя капюшон. Аркадий Константинович не испугался, потому что прекрасно понимал и помнил, как Вова стал выглядеть после инцидента. — У меня так мало времени. И мне так стыдно и так печально, что мы встречаемся в такое время и таких условиях. Сколько раз я проходил мимо Института по улице, заглядывал с крыш домов в его окна. Видел вас, ребят и наставников. Скучал, рефлексировал, ностальгировал. Там, внутри — дружба, атмосфера, тепло, командный дух, интересные задачи, задающие смысл жизни. А я — в ноябрьской стылости, под осенним дождём в этой куртке и капюшоне. Но дело уже, к счастью или к сожалению, давным-давно не в этом.
— Вова, почему ты убежал? Я делал кое-какие расчёты, и в конце концов, но к несчастью, поздно выяснил, что у тебя был небольшой, но шанс выжить. Убивал себя всю оставшуюся жизнь за тот инцидент. А оказывается, ты выжил, и мы кремировали другого человека. Почему ты не вернулся, мальчик мой? — по щеке Градова потекла одинокая слеза. — Для нас ты бы остался тем самым, прежним Вовчиком, пускай и с этими увечьями… Боже мой, да ты можешь вернуться и сейчас! Ты расскажешь следователям всё, как и почему было на самом деле. Должен быть способ возвратить тебя.
— Сквозь ад нашей жизни вы всё-таки смогли сохранить присущий вам энтузиазм, проф. Только некого уже спасать или возвращать. Вова умер в ту ночь на реанимационном столе, изливая из себя чёрную жижу, смешанную с кровью. Перед вами стоит Красный тряпочник, кровавый убийца и особо опасный преступник, — сейчас Вова не выглядел как-то грозно и страшно. Понуро он лишь опустил глаза в пол, не глядя на своего бывшего учителя. — Я думаю, если вы проводили расчёты по итогам инцидента, то, наверное, поняли, что «Зевс» мне больше не нужен. «Псио» отныне и вовек — составная и неотъемлемая часть моего организма. Я владею пространством и временем без приборов и проводов, мне доступен каждый замок, каждое помещение, любой аэромобиль или банковский счёт. В то же время я мёртв. Для сексотов и соглядатаев меня нет. Я пустота, неживой физический объект, призрак мщения и проводник справедливости. Не всей, но хотя бы существенной её части размером с крохотный ручеёк.
— Я так много хотел спросить у тебя, так много о чём поговорить. Как ты, кем ты был всё это время, что с тобой происходило… Но этому уже не быть в нашей жизни. Стало быть, если ты возвращаешь справедливость, то, чтобы её вернуть, необходимо закончить со мной? Ведь я последнее звено, Вова. На мне цепочка началась, на мне же она и прервётся, — фаталистично заключил Градов.
Внезапно Вова рухнул на колени на влажную плитку ванной комнаты и заплакал навзрыд. Даже анализирующий в тот момент прошлое Ярослав, являвшийся как бы невидимым третьим участникам действа, открыл рот, поразившись увиденному. Никогда он не видел Красного тряпочника в подобном состоянии.
— Простите, меня, профессор, простите за всё. Но я не сделаю этого. Не могу. Даже после того, в чём вы участвовали. Даже после того, как своими действиями свели на нет то чистое, доброе и светлое, чему учили нас в Институте. Даже после неимоверных страданий тех людей — да, пусть не в Европе, но за океаном. — Слёзы катились из чернильно-чёрных глаз Вовы. Из рукава его в ладонь выскользнула острая бритва, которую он не в силах был применить. — Другие люди умирали в мучениях от переделанного «Псио». Других членов преступной цепочки я уничтожал безжалостно и хладнокровно. Но вы для меня не «другой». Свои друг друга не уничтожают — этому вы меня тоже учили.
