Если не во что верить — изменит самый верный.Если не на что надеяться — побежит самый стойкий.Если нечего любить — отчается самый храбрый.Верь. Надейся. Люби. Р
— Не отчаивайся. Мальчишкам всегда почему-то казалось, что ничего такого… героического им уже не достанется.
— А потом?
— Что потом?
— Ну… им всегда доставалось?
— Доставалось. Всегда. И ещё как!
Светлой памяти:
Желько Ражнятовича по прозвищу «Оркан»,
Симо Дрляка,
Эрнесто «Че» Гевары,
Петра Машерова,
Генерала де Вета,
Ивана Турчанинова,
лорда Джорджа Ноэля Гордона Байрона
и сотен других, считавших, что чужого горя не бывает, а свобода и вера стоят того, чтобы за них драться.
С благодарностью и восхищением
Утро выдалось солнечным и безветренным. Было холодно, и над людьми, собравшимися в крепостном дворе, взлетали облачка пара.
Тишина царила здесь. Слёзы и просьбы, если и были, остались дома. Даже маленькие дети вели себя тихо и незаметно.
В главных дверях башни стоял, держа в руке зачехлённый стяг племени, старый князь Крук. Плечом к плечу с ним замер Гоймир Лискович, его внук, водитель молодёжи Рысей. Крук смотрел прямо перед собой, но у тех, кто встречался с ним взглядом, создавалось впечатление, что старик ничего не видит.
Прямо перед башней, в центре двора, застыли квадратом двести парней 13–16 вёсен — цвет и будущее племени. На каждом — плащ. У каждого — оружие и крошно. Многие в кольчугах и шлемах.
Олег Марычев стоял вместе со всеми…
Уже тихо завыла с некрасивым лицом и бросилась опрометью прочь Бранка. Уже с полчаса Олег слонялся по своей комнате-горнице, хватаясь то за одно, то за другое. Уже шумел весь город. А за ним все ещё не шли, и только эта мысль билась в мозгу, пульсировала:
Нельзя сказать, что эта мысль Олега воодушевила и в нём запели боевые трубы. Нельзя сказать, что его охватила гордость, смешанная с желанием бежать в ближайший военкомат (с радостью побежал бы — только дорогу укажите!!!) и записываться в народное ополчение. Скорее уж Олег испытывал сосущий, дурнотный, обречённый ужас. Обречённый — потому что отлично себя знал. И знал, что
Йерикке, который вошёл в горницу, Олег чуть не бросился на шею. Рыжий горец был зол, деловит и быстр.
— Собирайся, — сказал он, поглядывая в окно, — уезжаешь сейчас же. Два надёжных человека тебя проводят. Бранку, если уговоришь — бери с собой.
На миг вспыхнула в Олеге сумасшедшая радость — вот всё и разрешилось! Само! Можно сделать печальное лицо — и прочь, прочь, прочь от надвигающегося. Мол, так уж приходится, не моя воля… И Бранку…
«Бери с собой», он сказал?!
Значит — всё.
— Автомат только оставь, — Йерикка посмотрел на Олега. — И к нему всё. Наган не прошу, и… меч тоже.
Вот сейчас он кивнёт. Надо кивнуть, надо…
…А совесть — это просто голоса мёртвых…
…А Бранку он просто любит…
…А книжка со стихами деда — на столе…
…А кто-то говорит его голосом:
— Нет, Эрик, не уеду я никуда.
— Уедешь, — ровно ответил Йерикка. И Олег, вернувшись сам в себя, весело и зло предложил:
— Связать попробуешь? Давай. Меня свяжут, тебе — лечиться. Долго. Лучше уж вместе пойдём.
Йерикка отшатнулся, глаза ожили удивлением — и Олега хлестнула обида.
— Уезжай, Олег, — почти прошептал Йерикка. — Хватит играть. Это не книжка. Это не басня. Это — не твоя планета.
Горло перехватило. Но голос — спокойный.
— Ещё скажи, что и племя не моё.
