– Да-да, подкрепитесь как следует, Брэм и Пинк, – сказала Ирен. – Сегодня ночью нас ждет пешая экскурсия по наиболее неприятным местам Праги, но я надеюсь, что Квентин вернется с картой Уайтчепела до этого.
Зубцы ее вилки вычерчивали параллельные линии на снежно-белом краешке скатерти. Когда Ирен размышляла, она часто машинально рисовала или выстукивала пальцами нечто связанное с музыкой – ритм мелодии, завитушки музыкального ключа. Вилка идеально подошла бы для разметки нотного листа, но примадонна рассеянно выводила нечто совершенно иное.
Я пригляделась и узнала эту странную фигуру: поперек «Р» шла буква «Х». Хризма. Прежде неизвестный мне, отныне этот древний символ будет всегда напоминать мне о Христе… и о Джеке-потрошителе.
Я просил вас о скрипке, и вы не отказали мне, но (для меня, слабого умом и телом, жаждущего поддержки) сделали еще хуже, повергнув в состояние тревоги и томительного ожидания.
– Если я съем еще хоть чуточку этого пряного цыганского гуляша, то скоро начну играть на скрипке, – сказал Годфри, отталкивая миску.
Я бы скорее умерла, чем призналась, но мне успели полюбиться перченые блюда, которые служили нам ежедневной пищей. Они привлекали меня куда больше хваленой французской кухни.
– Наше заключение не имеет никакого смысла, Нелл! – добавил адвокат с досадой. – Никому нет дела, что мы сидим под замком, и за похищением стоят определенно не цыгане. Если только… они не работают на силы, противостоящие Ротшильдам.
– И какие же силы противостоят Ротшильдам, кроме христиан? – спросила я рассеянно.
Меня занимали собственные размышления. Возможно, мое призвание в миссионерстве, думала я, размазывая старой металлической ложкой темную мясную подливу по дну миски. Возможно, мне предписано судьбой есть незнакомую пищу в неизведанных уголках мира, превращая языческие души в агнцев божьих…
– Еще один кусочек ягненка, и я заблею «ме-е-е-е»! – воскликнул Гофдри, бросая ложку.
– Ягненка? Мы едим ягненка?
– Уроженка Шропшира могла бы и узнать баранину по вкусу.
– Шропширская баранина не так сильно приправлена. Кроме того, я никогда не ела ягненка.
– Ну, сейчас ты умяла целую миску.
– Ох. – Я оттолкнула еду.
– Христиане обычно не выступают против Ротшильдов, – сказал Годфри, возвращаясь к предыдущей теме, – разве что небольшие группировки, которые хотят спровоцировать политический переворот и использовать евреев в качестве легкой мишени. Возможно, именно поэтому злодеи выбрали такое преступление, которое привлечет всеобщее внимание, как, например, убийство младенца.
– Кто-то… мог организовать подобное зверство просто по политическим причинам?
Гофдри вздохнул:
– Достаточно вспомнить Новый Завет, Нелл, чтобы найти пример зверств по политическим причинам.
Меня как громом поразило. Я хорошо знала Новый Завет и могла долго доказывать его непреходящее значение и для современности, и для вечности, но никак не ожидала найти в нем параллели с текущими событиями.
Годфри прав, как это ни отвратительно. Ведь еще до того, как наш Спаситель принял смерть в угоду воюющим еврейским религиозным фракциям и римским правителям Иудеи, Святое Семейство с маленьким Иисусом вынуждено было покинуть Египет, чтобы избежать убийства Младенца: царь Ирод пытался противостоять пророчеству Мессии, приказав уничтожить всех еврейских мальчиков-первенцев в возрасте до двух лет; эта история известна под названием «Избиение младенцев».
– Именно поэтому люди с тех пор готовы обвинять евреев в убийстве христианских младенцев? – спросила я с возрастающим ужасом. – Потому что им известно, что такое уже случалось?
– Люди, как правило, приписывают свои грехи другим, преследуя в иноверцах то, что ненавидят в самих себе. И в результате обычно страдают невинные.
– Очень циничное наблюдение, Годфри.
– Я адвокат, а теперь и пленник. И достаточно повидал, чтобы стать циником.
– Да еще твой отец, – сказала я, вспомнив его несчастную семейную историю. – Он обвинял твою мать в том, что она бросила его, и считал ее недостойной быть матерью своих детей, в то время как сам был несдержанным, вспыльчивым и безответственным.
– Несдержанным, вспыльчивым и безответственным, – повторил Годфри все три эпитета, словно каждое слово было личным оскорблением. – Весьма справедливо, и я полагаю, он действительно намеревался очернить ее публично, храня собственные грешки в секрете. Лицемерие не умерло с фарисеями, Нелл.
Его слова едва достигали моих ушей. Идеи – нет, откровения! – о присутствии которых в собственном разуме я даже не подозревала, настойчиво просились наружу.
