– Не имеет значения, – отрезал Квентин, и мы даже не стали спрашивать почему. В тот момент лицо Стенхоупа излучало таинственную и жестокую красоту Востока. Из рассказов Квентина о восточных варварах я поняла, что он, без сомнения, владеет их методами и при необходимости пустил бы их в ход, и тогда защитник вполне мог бы превзойти обидчика в ярости. Догадывалась ли Нелл, что способна внушить столь глубокие и отчаянные чувства?
Когда я сидел рядом с тобой и просил простить меня, а ты ответила «нет», я не собирался тебя резать. Я достал перочинный нож, чтобы тебя напугать, но на меня что-то нашло, я помутился разумом и ударил тебя.
В гостинице Ирен достала портрет Джеймса Келли, а Квентин сделал уменьшенный набросок хризмы, наложенной на карту города.
Примадонна положила оба листка в папку Нелл и взяла с собой. В черном платье-сюрпризе, наглухо закрыв нарядные розовые вставки, она казалась тенью своей пропавшей подруги.
Та же мысль, вероятно, пришла в голову Квентину, потому что он остановился и пристально осмотрел примадонну, прежде чем открыть дверь и выпустить нас на просторы Праги.
– Я не знаток женской моды – да и мужской, что уж там, – но, кажется, я видел это платье раньше?
– Оно принадлежит Нелл, – ответила Ирен, мгновение помедлив и прикусив губу. – Когда речь идет об одежде, в которой можно удобно и быстро передвигаться, гардероб подруги дает фору моему. Даже клетчатое платье Пинк напоминает одежду Нелл в день похищения.
Квентин тем же пронзительным взглядом внимательно оглядел мой наряд и кивнул:
– Я не удивлен, что Нелл служит хорошим примером для друзей даже в свое отсутствие. Она была бы этим очень довольна, – только и сказал он.
Я умолчала о том, что нас с мисс Хаксли вряд ли даже с натяжкой можно было назвать подругами. У мужчин должны оставаться какие-то иллюзии, иначе они все сойдут с ума.
Мы отправились пешком: по замыслу Ирен нам следовало увидеть Прагу глазами Джеймса Келли, и Квентин согласился с ее планом.
Город выглядел очень живописно, особенно старая часть, хотя и грязи, увы, хватало.
– Как же мы представим вас с Пинк в борделе? – задумался вслух Квентин.
Ирен погрузилась в размышления, пока мы маневрировали среди отбросов на улице.
– Может быть, как родственниц, разыскивающих потерявшуюся сестру?
– А портрет Келли?
– Там изображен ее жених, тоже пропавший. Они бежали вдвоем, спонтанно, но успешно, а потом потеряли друг друга в суете большого города. – Ирен вошла во вкус сочинительства и начала придумывать роли для нас: – Жених боится, что ее заставили торговать собой. Ты, Квентин… жених Пинк. Я – ее старшая сестра. Нам не нужно расспрашивать об убитых женщинах, только о выдуманной девушке, которой может грозить та же участь.
– Смерть? – спросила я.
– Сначала проституция, потом смерть. Я уверена, что держатели борделей и их обитательницы дрожат от страха после всех этих кровавых историй. Они не станут сомневаться в нашем беспокойстве.
– А как мы объясним тот факт, что я англичанин, а вы с Пинк американки? – спросил Квентин. – Вряд ли здешние бордели изобилуют американскими девушками.
– Ты не поверишь, – сказала я ему, – насколько привечают экзотических женщин в борделях. В европейских, во всяком случае, – добавила я, подумав, что его опыт, возможно, ограничивался странами Востока.
Вероятно, Стенхоуп догадался о моем предположении, потому что лицо его потемнело.
– Это верно, что я не очень хорошо знаком со специфическими особенностями Европы, но откуда у тебя столь глубокие познания по теме?
Прежде чем я смогла парировать, что мои познания вполне профессиональны, Ирен обратила наше внимание на узкую улочку с четырехэтажными домами:
– Не здесь ли находится бордель?
Я посмотрела на карманные часы:
– Четыре тридцать, прекрасное время для визита. Девушки еще только просыпаются, чтобы пообедать и отправиться к клиентам. Персонал будет занят своими делами.
И верно, перед зданием уже стоял фургон прачечной, и работник выгружал оттуда тюки со свежим постельным бельем, как Санта-Клаус вытаскивает из саней мешки с подарками. Мы отправились по его следам и оказались в темном холле, где сидела пожилая женщина в платке, завязанном на груди, – по всей видимости, одновременно консьержка и гардеробщица. Она пробурчала что-то по-чешски.
Ирен повернулась к ней и завела беседу, перемешивая чешские, немецкие и английские слова и жестами показывая на себя и на нас с Квентином, прикладывая руки к сердцу. Наконец, когда она упомянула «мадам», старуха кивком пригласила нас войти.
Примадонна немедленно шагнула к двери, открыла ее и уставилась на темные ступени, ведущие вниз.
