У меня постоянно кружилась голова, я была настолько слаба, что даже не могла сидеть прямо. Я понимала: чтобы кожа заживала, мне необходимо начать нормально питаться. Ей нужны витамины и полезные вещества. А я серьезно недоедала и весила всего сорок четыре килограмма. Когда я заставляла себя смотреть на свое отражение в зеркале ванной комнаты, мне становилось еще противнее. Ножки-спички, впалый живот, ребра торчат так, что их можно пересчитать. Руки, как тростиночки, а грудь так сморщилась, что под тонкой, как папиросная бумага, кожей видны имплантаты. А лицо… Но, как бы чудовищно это ни звучало, в глубине души какая-то часть меня была довольна. Мне не хотелось выглядеть женственной или сексуальной, не хотелось снова стать жертвой изнасилования. Я не носила ничего модного — только детские спортивные костюмы и водолазки с высоким воротом, чтобы скрыть шрамы на шее и груди. Словно я потеряла право носить красивые вещи. Я была так уродлива, что любые попытки нарядиться выглядели бы просто смехотворными.
Вес был далеко не единственной моей бедой. Меня беспокоили серьезные проблемы с носом. Ноздри, заживая, сужались и перекрывали доступ воздуха. Доктора регулярно вставляли в них трубки, чтобы не давать дыхательным проходам закрыться. У меня постоянно текло из носу, и приходилось дышать ртом. Словно меня ударили кулаком в лицо. Голос стал каким-то странным, гнусавым.
— Дэнни превратил меня в полную развалину, — жаловалась я маме. — От лысеющей головы до сморщенных ног. Он всю меня искалечил.
Что до зрения, то специалисты предлагали трансплантацию роговицы или донорского глаза. Однако я не хотела идти на риск потерять то немногое, что от него осталось.
В середине июня, спустя два с половиной месяца после нападения, пришлось лечь на очередную операцию. Врачи взяли кожу из-за ушей и с внутренней поверхности щек и пересадили на веки. Я боялась, что ослепну или стану еще более уродливой, чем прежде. Поэтому, когда мы прибыли в больницу и узнали, что меня поместят в отделение общей терапии, а не в ожоговое, я пришла в ужас.
— Но тогда меня увидят! — тихо возразила я. — Они все будут на меня пялиться!
Конечно, я оказалась права. Остальные пациенты таращились на меня, разинув рты, — даже медсестры.
— Кто это тебя так? — спросила одна из них, и я решила сразу ответить, чтобы она отстала.
— Мой парень подговорил какого-то человека плеснуть мне в лицо кислотой, — пробормотала я.
— Какой ужас! — женщина возмущенно покачала головой.
Я молилась, чтобы она оставила меня в покое. Спустя полчаса мне сообщили, что операция отложена и я не смогу уехать отсюда как можно быстрее. Я знала, что медсестра не хотела ничего плохого. Просто я еще не была готова обсуждать с посторонними то, что со мной произошло. Все воспоминания были еще слишком свежими, как и шрамы на моем изувеченном лице.
Однако я не могла избежать регулярных встреч с Лизой, психологом ожогового отделения.
— Я не вижу смысла в этих занятиях, — сказала я ей однажды. — Что случилось, то случилось. И сколько ни обсуждай, ничего не изменишь. Я просто хочу забыть и больше никогда не думать об этом.
— У тебя очень серьезный посттравматический стресс, Кэти, — ответила Лиза. — Тебе нужно об этом говорить. Я знаю, что ты живешь в постоянном страхе. И тебе надо учиться наводить мосты между логикой и эмоциями.
Тут она была права: я постоянно боялась — и практически всего. Я была уверена, что меня хотят убить. Каждый раз, когда мне приходилось покидать дом или больницу, я напрягалась, как струна, и каждое мгновение ждала, что вот сейчас это произойдет. Пистолет, нож или кислота завершат то, что Дэнни не довел до конца.
Я категорически отказывалась принимать антидепрессанты. После тех кошмарных галлюцинаций, навеянных морфином, я не хотела принимать ничего, что могло изменить мое восприятие реальности. Я хотела выздороветь самостоятельно.
Чтобы справиться со своим состоянием, я стала писать письма и стихи… Дэнни. Адам говорил нам, что ни он, ни Стефан не признали свою вину, и дело, вероятнее всего, пойдет в суд. Но я отказывалась поверить в это. Как можно совершить столь ужасное преступление и не признать себя виновным?