— Ты в порядке? — мама сжала мою руку, и я попыталась улыбнуться.
В течение двух часов полета я не смогла расслабиться ни на секунду. И после того как мы наконец приземлились, лучше не стало. Пока мы ожидали наш багаж и садились в автобус возле аэропорта, люди глазели на меня точно так же, как дома. Но меня это не удивляло. Урод он и есть урод в любой стране, правда?
Мы ехали в Ламалу по живописной местности. Мистер Джавад всю дорогу рассказывал нам об этой деревушке.
— Деревня выросла вокруг лечебного центра, — объяснял доктор, повернувшись к нам. — Каждый, кто живет там, — либо пациент, либо работник клиники, так что там совершенно безопасно.
— Значит, там нет ни преступников, ни психов? — спросила я.
— Ни одного.
В тот вечер мы остановились в маленькой гостинице и рано легли спать. А на следующее утро отправились в клинику. Она располагалась на горе, с которой открывался прекрасный вид на озера, виноградники и зеленые холмы. Все это существенно отличалось от серой дождливой Англии.
Приветливая дама встретила нас и провела по клинике, оснащенной самым современным оборудованием. Куда бы я ни посмотрела, везде были люди с ожогами и шрамами, на инвалидных креслах, на костылях. Я будто снова попала в ожоговое отделение госпиталя Челси и Вестминстера. Меня здесь примут, меня окружают люди с подобной бедой.
Встреча с доктором Фрассоном тоже была весьма обнадеживающей. Он осмотрел мои повреждения и обсудил со мной виды лечения, предлагаемые здесь, — интенсивный массаж, гидротерапию.
— Мы определенно сможем вам помочь, Кэти, — сказал он. — Вам придется пройти у нас четыре или пять курсов лечения, и каждый раз нужно будет провести здесь несколько недель.
— Прекрасно, — искренне ответила я.
— Я постараюсь добиться финансирования, — усмехнулся мистер Джавад. — Это, правда, может занять несколько месяцев. Но ты не падай духом.
Тем же вечером мы вернулись домой. А на следующее утро я должна была ехать в больницу на очередную операцию на носу и гортани. Я по-прежнему глотала с трудом, поэтому похудела до тридцати восьми килограммов, и доктора начали всерьез опасаться за мое состояние.
— Ты сильно истощена, Кэти, и это отражается на работе внутренних органов. Тебе просто необходимо получать больше пищи. Для этого мы собираемся вставить специальную трубку тебе в нос и далее в пищевод.
Звучало это достаточно просто, но на деле вставить трубочки в мои искалеченные ноздри оказалось весьма нелегко.
— Глотай их, — настаивала медсестра, а я только задыхалась, давясь кашлем.
— Я пытаюсь, — выдохнула я, стараясь сдержать нервный смех. Еще один ненормальный день в жизни новой Кэти Пайпер.
Я провела ночь в больнице, а на следующее утро почувствовала прилив сил. В тот же день мы с мамой отправились на очередной осмотр к окулисту. После своих манипуляций врач сказал, что в моем слепом глазу произошли положительные изменения.
— Я не совсем уверен, но, кажется, зрение частично восстанавливается. — Мы с мамой расплакались от радости.
— Это прекрасно! Я просто не могу поверить! — шептала я снова и снова. — Спасибо вам огромное! Спасибо!
Конечно, я не могла видеть ясно — лишь какие-то темные и светлые силуэты, но даже это улучшение вселило в меня огромную надежду. Я была настолько счастлива, что впервые смогла провести ночь в больнице в одиночестве. До этого мама или папа всегда находились в соседней комнате, достаточно было просто поднять трубку телефона — и они тотчас прибегали на зов.
— Я прекрасно справлюсь сама, — сказала я маме. На следующее утро у нее была назначена встреча с начальством. — Честно, не нужно никого присылать, мам.
— Ты уверена? Мне не хочется оставлять тебя одну.
— Уверена. Все будет хорошо. — И все действительно прошло нормально. Кошмары, конечно, еще мучили меня, но я выдержала. Это стало еще одной маленькой победой. Я очень гордилась собой.
Но меня ждало следующее испытание. Пищевод снова начал сужаться, и назальная пищевая трубка не работала. Единственным выходом было решение вставить зонд для искусственного кормления прямо в желудок.
— Но он же будет виден, — плакала я. — И я буду выглядеть еще ужаснее.
— У нас нет выбора, — возражали врачи. — Ты больше не можешь терять вес.
5 сентября, через пять месяцев после нападения, мне надрезали мышцы на животе и вставили в желудок трубку. Отойдя от наркоза, я испытывала жуткие мучения — при малейшем движении меня скручивало от невыносимой рези. Я не могла сидеть, не могла кашлянуть и сходить в туалет, не вскрикивая при этом от боли. Это было ужасно. Однако гораздо больше угнетал сам факт, что еще одна часть меня пострадала от нападения. До этого живот оставался одной из немногих частей тела, где не было шрамов, а теперь гладкая кожа и здесь разрезана. Я с ненавистью глядела на трубку, торчащую из меня.
— Когда ты окрепнешь, мы научим тебя, как вводить пищу и воду в клапан, — сказала медсестра. — Но пока он будет прикреплен к этой капельнице.
— Как скажете, — простонала я.
Боль была невыносимой. Я каталась по кровати, скулила и корчилась.
