– Если кто-то называет себя коммунистом, а к революции не готов, – говорил он Кливону, – не верь ему, это не настоящий коммунист.
На кровати лежал он почему-то голым. Старую одежду, пропахшую тиной, он сбросил, а когда Кливон великодушно предложил принести ему вещи отца, старик отказался. Вначале Кливону было неловко, но удалось устроиться на стуле у двери так, чтобы не смотреть в упор на голого старика.
– На тот свет ничего с собой не возьму, – объяснил товарищ Салим. – Боюсь, застрелят меня во сне.
– Если так, то не засыпайте, – ответил Кливон. – После смерти будет у вас время отдохнуть. Целая вечность.
Кливон был прав. И Салим старался не сомкнуть глаз, хоть Кливон и видел, как он измучен. Чтобы не поддаться сну, товарищ Салим говорил без умолку, и речи его походили то на бред, то на плач. Кливон решил, что старик помешался. Салим говорил, что был дружен с президентом республики. Вместе жили они на квартире в Сурабае, учились у одного учителя, а случалось, влюблялись в одну и ту же девушку. А позже, уже вернувшись из изгнания на родину, успев пожить в Москве, он снова встретился с президентом. Они обнялись со слезами радости.
– Хочешь верь, хочешь нет, но однажды ты об этом прочтешь в газетах, – говорил Салим. – А сейчас он же, президент, посылает солдат, чтобы меня убить.
– За что? – удивился Кливон.
– Вот что бывает, когда берешь чужое, – ответил товарищ Салим.
– Кого еще вы обокрали?
– Я же тебе говорил, Республику Индонезию.
Нерешительность, говорил он, вот что погубило революцию в 1926-м. После первого побега он встречался в Сингапуре с Тан Малакой, чтобы обсудить дальнейшие планы. Тан Малака был решительно против революции – мол, не созрели еще коммунисты. И Салим поехал в Москву, чтобы узнать мнение Коминтерна, но Коминтерн еще яростней возражал.
– Сталин меня задержал на три месяца, – продолжал товарищ Салим, – на перепромывку мозгов.
Но он уже сделался одержим революцией. Когда из Москвы его отпустили на родину, он вернулся в Сингапур, полный решимости эту идею осуществить – пусть даже в одиночку, по-партизански. Но, как выяснилось, революция уже произошла и успела потерпеть поражение. Колониальные власти распустили компартию и запретили ее деятельность. Почти все организаторы оказались за решеткой или в Бовен-Дшуле. И, что самое обидное, Коминтерн все-таки поддержал революцию, но с большим опозданием.
– Меня снова перебросили в Москву, – продолжал Салим, – на учебу.
Еще не поздно устроить новую революцию, объяснял он, и на этот раз шансов на успех больше. Дошли до него дурные вести, что кое-кто из коммунистов, брошенных в Бовен-Дигул, сдался, переметнулся на сторону колониального правительства. Тех же, кто не изменил убеждениям, сослали совсем в глухие места, рассадник малярии.
Он встал, собираясь пойти в уборную, и Кливон подскочил к нему, накинул на него саронг:
– Мама крик поднимет, если увидит вас голым.
Товарищ Салим, хоть и дал себя прикрыть, все-таки возразил:
– Теперь уж все равно, завтра она меня увидит и голым, и мертвым.
Разговор они продолжали уже на веранде, товарищ Салим так и остался в одном саронге. Отсюда открывалась бескрайняя темная ширь океана, тут и там светили вдалеке фонари рыбаков, тихо плескались волны. Мальчик спросил, какова цель коммунистов, и товарищ Салим ответил: “Рай”. Ровно в полночь пронесся мимо грузовик с солдатами КНИЛ, но те не заметили пару на темной веранде.
– Мир меняется, – сказал товарищ Салим. – Сотни лет европейцы заправляли половиной земного шара, всюду были их колонии; все, что плохо лежало, прибирали они к рукам – и богатели. Но только не Германия с Японией – эти остались ни с чем. Вот причина войны, войны между ненасытными государствами. (Товарищ Салим спросил, не найдется ли закурить, и Кливон сбегал в комнату за табаком.) Здешние жители – жалкие горемыки, несчастней не придумаешь. Столько лет прожили под пятой у раджей, выслушивали ложь королей, и вдруг пришли европейцы и не поняли, насколько почтительность, даже раболепие в крови у яванцев. Крестьян заставляли гнуть спину и почти весь урожай отдавать колониальным властям, а они до сих пор кланяются на улице встречным девушкам-голландкам. Коммунизм родился из светлой мечты, никогда уже в мире ничего подобного не придумают, – что не должно быть дармоедов, тех, кто набивает брюхо, пока другие надрываются и голодают.
Кливон спросил, поможет ли революция эту мечту осуществить.
– Это правда, – ответил товарищ Салим, – что у угнетенных есть лишь один способ сопротивления – буйствовать. И вот что я тебе скажу: революция – всего-навсего коллективное буйство с одной партией во главе.
По его словам, единственная причина бунта коммунистов – в невозможности мирных переговоров с буржуазией. Никогда не сдадутся они без боя, не станут делиться богатством и ни за что не откажутся от сытой жизни. Уступать они не желают – кто же тогда станет их обстирывать, приносить им кофе, чинить машины, собирать для них какао-бобы? При коммунизме у каждого есть право на отдых и все при этом обязаны трудиться.
