– Буржуям это не по нутру, и единственный выход – революция.
Из-за границы Салим вернулся за несколько дней до праздника независимости. Республике исполняется три года, а от голландцев так и не избавились. Хуже того, республика проиграла все войны и переговоры, сохранив за собой лишь клочок территории. Встретился он со своим старым другом, президентом, и тот первым делом попросил:
– Помоги нам навести в стране порядок и устроить революцию.
– Да, это мой долг.
Главный источник хаоса, по его мнению, – сам президент, да вице-президент, да чиновники, да партийцы.
– Торговали людьми, как рабами, во время японской оккупации, а теперь распродают землю голландцам, – говорил Салим.
Теперь он доверял только компартии Индонезии. Коммунисты принимали его открыто, хоть он и сразу понял, что те допустили ряд крупных стратегических ошибок. Он хотел направить борьбу в иное русло, и коммунисты полностью доверились ему – спасителю, только что из Москвы. Через месяц после его приезда наконец вспыхнул мятеж в Мадиуне – бесспорно, дело рук коммунистов. Бунт начался без него, но Салим вскоре подоспел поддержать повстанцев. Революция захлебнулась спустя неделю, а Салим пустился в бега.
– И вот я здесь, жду, когда мне выроют могилу.
– Вы уже прошли немалый путь, – сказал Кливон. – Еще не поздно бежать, если захотите.
– Я пережил две революции, и обе провалились; теперь я понял, чего я стою, – с горечью сказал Салим. – Пришло мне время умереть. Даже если сбегу, все равно от судьбы не скрыться.
Смысл этих рассуждений остался Кливону непонятен.
– Но если вы умрете, то всему конец.
Товарищ Салим прищурился, подставил лицо ночному ветерку.
– Теперь твоя очередь, товарищ.
Товарищ Салим признался, что не считает себя последовательным марксистом и до конца не разобрался в учении о классовой борьбе, но убежден, что с несправедливостью надо бороться всеми возможными средствами. Марксистов в стране у нас нет, говорил он, зато есть голодный люд, который за гроши надрывается, кланяется в ноги каждому господину и знает одно: единственный путь к свободе – восстание. Вдумайся, продолжал он, на сахарных заводах при плантациях сахарного тростника трудятся тысячи рабочих. Гнут спину круглый год, а у плантаторов есть и выходные, и виллы в предгорьях. Рабочие живут от получки до получки, а хозяева гребут деньги лопатой. То же и на чайных плантациях. Это единственная причина для революции, и лишь один марксистский лозунг должны мы хранить в сердцах: “Пролетарии всех стран, соединяйтесь!”
Когда вдалеке прокричал петух, разговор прервался и в воздухе словно повеяло смертью. Товарищ Салим молча застыл в кресле, будто уже умер до срока. Он не уснул, а, напротив, напряженно бодрствовал, ждал своей последней зари.
– Как набожные люди верят, что попадут в рай, так и я, истинный коммунист, не боюсь смерти, – произнес он тихо, еле слышно.
– Вы верите в Бога? – осторожно спросил Кливон.
– Не все ли равно, – ответил Салим. – Не мужское это дело – раздумывать, есть Бог или нет, тем более когда на твоих глазах люди наступают друг другу на горло.
– Значит, вы попадете в ад.
– Уж лучше ад, ведь я всю жизнь боролся за то, чтобы искоренить всякое угнетение человека человеком. – Салим продолжал: – Я считаю, что истинный ад здесь, на земле, и наша задача – своими руками сотворить рай.
Настало его последнее утро, и, как и предсказывал товарищ Салим, вдруг ворвались солдаты армии республики во главе с капитаном, чтобы предать его смерти. Пришли они бесшумно, в штатском, потому что Халимунда была на территории, занятой КНИЛ. Бойцы окружили Салима, мирно сидевшего на веранде с Кливоном.
– Он желает умереть нагим, чистым, как младенец, – сказал Кливон.
– Это невозможно, – отвечал капитан. – Нечего ему сверкать своими причиндалами, тем более он коммунист.
– Но такова его последняя воля.
– Нельзя.
– Ну если вам так угодно, расстреляйте его в уборной, – сказал Кливон. – Пусть останется нагим. Пусть справит сначала нужду, если захочет, а потом – стреляйте.
– Коммунист номер один умирает в сортире, – покачал головой капитан. – Так и напишут в учебниках истории.
Тем все и закончилось. Товарищ Салим сбросил саронг и плюхнулся в грязь, жадно глотая свежий воздух, будто прощаясь с миром. Кливон, капитан и несколько солдат проводили его в уборную, и Кливон боялся, как бы утренняя суета не разбудила мать. В уборной, перед расстрелом, товарищ Салим пел “Кровь народа” и “Интернационал”, и у Кливона слезы на глаза навернулись. Едва окончилась вторая песня, капитан просунул в дверную щелку пистолетное дуло и грохнули три выстрела, один за другим. Товарищ Салим умер нагим в уборной – как пришел в этот мир ни с чем, так ни с чем и ушел. Прибежала Мина, разбуженная выстрелами, и увидела, как двое солдат на глазах у ее сына выносят труп.
