Только вот с годами муж как-то незаметно превратился в подкаблучника. И сейчас, когда ей нужно, чтобы он стал кучером, чтобы забрал вожжи из ее слабеющих рук, какой от него толк? Если бы все было наоборот, если бы не ей, а Томми предстояло – как бы сказать помягче? – сменить курс, Лиза выдержала бы, чего бы ей это ни стоило. Уж она-то смогла бы и управлять «Рид Джип-Хондой», и вести дом, и заботиться о детях.
– Я всего лишь навожу в доме порядок, Томми. – Для пущей убедительности она старалась говорить твердо и решительно. – Пытаюсь снова все взять под свой контроль.
Он сложил руки на животе:
– Я тебе не верю.
– Слушай-ка, там же Анна ждет на телефоне! – воскликнула она.
– Скажу ей, что не смог тебя найти. – Томми шагнул от стола. – Но я вернусь.
Как только он вышел из кухни, Лиза выскочила за дверь. На заднем дворе носились дети: кубарем летели с горки до тех пор, пока не врезались в соседский забор, поворачивали и неслись наверх. Визг, писк, разноцветное мелькание. Пусть себе играют. Лиза побрела к живой изгороди, вяло размышляя: если пройти по до рожке соседей, то можно потихоньку добраться до центральной улицы, выпить где-нибудь кофе, заглянуть в библиотеку, нырнуть в кино. А потом? Что потом?
Она уже почти протиснулась сквозь изгородь, когда Томми настиг ее, с силой взял за плечо и втащил назад.
– Куда ты собралась?
– Погулять.
– Никуда ты не пойдешь, – заявил он, притягивая ее к себе. – Ты останешься здесь.
Томми напоминал рыбака в лодке – такое же выражение лица, спокойное и уверенное, словно не моргнув глазом готов встретить любой шторм. Он потихоньку тянул ее к себе. А потом просто стоял и держал ее в объятиях. Держал и не выпускал, пока она не почувствовала, как постепенно сваливается тяжесть всего того, что она носила в душе.
– Расскажи, – шепнул он.
– Не могу. – Вместе с ответом вырвалось рыдание.
– Расскажи, – повторил он настойчивей.
Теперь шептала она:
– Боюсь.
Она имела в виду, что боится сказать. А еще – просто боится.
– Не бойся, я с тобой.
Но то, о чем Лиза могла бы рассказать, было смутно, жутко. Стоило начать, он с криком бросился бы прочь. Как рассказать о кошмарном видении, терзающем ее? Об огромном черном черве, который пожирает ее внутренности? О том, что боится собственных мыслей: если позволит себе хоть раз, хоть на секунду допустить, что не выкарабкается, – ненасытный червь возьмется за свою черную работу с удвоенной силой? Разве признаешься, что уже не раз представляла себе, как набьет камнями карманы и на манер Вирджинии Вулф прыгнет с моста Джорджа Вашингтона? Если только почувствует, что стремительно и неотвратимо, как когда-то ее мама, движется навстречу смерти… Лучше уж молчать, часто это требует силы. Когда умерла мать, Лиза держалась так стойко, была такой «хорошей» (по выражению отца и теток), что родственники со спокойной душой переложили на ее плечи все: телефонные звонки и приглашения на похороны дальних родственников, пригляд за младшими братьями и сестрами во время поминок. Поначалу взрослые еще сомневались, но Лиза уверила их, что с ней все в порядке. Ее поведение это подтвердило. Лиза поразительная девушка, сказали они.
Конечно, по временам и она расклеивалась. Через месяц после смерти матери, делая покупки в бакалейной лавке, она заметила на прилавке свежие летние фрукты и овощи: клубнику, черешню, молодую спаржу. Сердце сжалось от боли – мама ничего этого уже не увидит. Лето со всеми его удовольствиями пройдет без нее. И остальные времена года тоже наступят и пройдут без мамы, которая не делала ничего, только
– Лиза, – вдруг сказал Томми, – я все знаю.
Она оцепенела:
– Не понимаю, о чем ты.
– Нет, понимаешь. Утром, когда ты была в душе, звонили из больницы, спрашивали о сроках операции.
Кровь прилила к лицу. Ей показалось, что она уже стоит на перилах моста. В эту минуту она готова была рассказать ему все. Все, о чем поведала доктор Кауфман и что было на сердце у нее самой. Пусть узнает о сканировании, которое показало пятно у нее в печени, об операции, назначенной на следующий месяц, о печальной статистике, которую она нашла в Интернете, когда он был на работе, а дети в школе. Да, конечно, рано или поздно Томми узнает все, но пока, может быть, достаточно и части? Крошечной части, такой же незначительной, какой окажется (она надеялась) пятнышко на печени.
– Ты поднимаешь шум из ничего, – холодно заявила она.
– Лиза! – Он побагровел и говорил почти сердито. – Ради всего святого! Почему ты не хочешь поделиться со мной?
– А почему ты не даешь мне справиться с этим самостоятельно? – огрызнулась она. – Тебя вполне устраивало, когда я в одиночку занималась нашей свадьбой, управлялась со всеми прелестями беременности, вставала по ночам к детям. Почему сейчас ты не предоставишь все мне?
Томми возвел глаза к небесам, поднял руки, словно обращаясь к Богу, и беспомощно уронил их.
