К одиннадцати ночи напряжение достигло наивысшей точки. Новостей по-прежнему не было. Мы устали, от долгого сидения отекли не только ноги, но и руки, лицо, поднялось давление. Спину, живот тянуло невыносимо. Мы игнорировали и плохое самочувствие, и врачей, уговаривавших нас отдохнуть, уйти хотя бы на полчаса полежать. В начале двенадцатого Камиль измерил давление сначала мне, потом Кате и молча начал набирать номер на телефоне.
— Палату готовьте. Вызовите гинеколога, который их наблюдает. Подъехала уже? Нет, пока к нам положим, возить некогда.
— Никуда мы не пойдем, — возмутилась я. — Катя, ты же врач, скажи ты ему!
— Не будь дурой, — грубо оборвал меня Бадамшин. — У тебя сейчас роды начнутся, и у нее тоже. Ты риск рождения на тридцатой неделе мертворожденных или живых, но нежизнеспособных, осознаешь?
Окончание драмы мы с Катей узнали только поздним утром. Нас увезли, в двухместной палате уже ждала Инга, посмотрела, коротко переговорила с Камилем, медсестричками, нас переодели в удобное, уложили и что-то вкололи. Я уснула мгновенно, еще иголку из попы вытащить не успели. Пришла в себя, полежала, плохо соображая, где я и что вчера было. Голова кружилась, лежать было неудобно, живот ужасно мешал. Живот! Я торопливо ощупала себя. По-прежнему беременна. Дети, вы как? В животе слабо толкнулись. Я еще полежала, собираясь с силами.
— Люда, проснулась? — тихо позвала Катя.
— Да, — я повернула голову. — А ты давно не спишь?
— Только что, — подруга выглядела немного бледной, но все же лучше, чем вчера.
— Все ведь уже закончилось? — выговорила я с трудом. — Они уже знают?
Вместо ответа Катя нажала кнопку. Через несколько минут в палату набилась куча народу — врачи, Галина Коровина, начальник медцентра. Доктора нас по очереди деловито щупали, обсуждали, что-то решали. Галя и Ливанов стояли у порога, негромко переговариваясь.
— Что? — умоляюще проговорила я, чувствуя близкие слезы. — Что?!
— Говорите! — не выдержала Катя, заливаясь слезами. — Живы?
— Девочки, вы только не волнуйтесь, — подошла ближе Галя.
— Виталий Германович скоро подойдет, — добавил Алексей. — Сам все расскажет.
— Хватит! — заорала я, рывком поднимаясь. — Это невыносимо! Я не могу больше! Скажите — живы?!
— Людмила, — взяла меня за плечи Инга. — Немедленно ложись, тебе нельзя вставать!
— Вы скажете или нет?! — села, отмахиваясь от Камиля, Катя.
Эта мизансцена длилась секунды, а нам казалось, что вечность.
— Экспедиция возвращается, — заговорил Ливанов, — Живы все, двое ранены. Состояние критическое.
Я только увидела, как обмякла в руках коллеги Катя и больше ничего не помню.
Я шептала строчки Высоцкого, маясь бессонницей в больничной палате. Думала. Сегодня нам показали запись рапорта о произошедшем там, на Луне. Сухой казенный язык, короткие рубленые фразы. А у меня перед глазами, как живые, вставали картинки. Если бы сама не летала в космос, не была на Марсе, так ярко представить бы не могла, конечно… А так…
Бессознательную тревогу, как предчувствие опасности, когда мышцы реагируют прежде, чем мозг, они ощутили раньше странного звона. Секунда, другая, звон переходит в гул; пол содрогается, плиты над головой начинают сходиться. Прожекторы вспыхивают и гаснут, брызнув во все стороны стеклом разлетевшихся на мельчайшие осколки ламп.
— Нетесин! Возвращайся, это приказ!
