Обойма с маслянистым щелчком встала на место. Тимур достал глушитель, навинтил его на ствол и пошел по замусоренному коридору в сторону каморки, где находились заложники.
Остановившись перед дверью, он приложил ухо к холодному металлу, прислушался. Внутри было тихо. Неудивительно — уже почти полночь на дворе. Спят небось. Внутри тепло, отчего бы и не заснуть?
Достав ключ, Тимур повернул его в замке и потянул на себя створку. Хорошо смазанные петли не издали ничего, кроме мягкого шороха, — как песчинки по бумаге прокатились.
Открылась маленькая комнатушка — три на три метра, с широким топчаном у дальней стены. Тускло горела маленькая лампочка на потолке. Из комнаты повеяло теплым воздухом с легкой струйкой неприятных запахов — заложников не выпускали в туалет, поставив им большую парашу.
Татьяна все-таки проснулась — нервы ее были на пределе, и любой посторонний шорох ей казался грохотом.
Она подскочила на топчане и непонимающе уставилась на Тимура.
— Что такое? — голос был хрипловатый, а язык немного заплетался.
Тимур молча пригляделся к детям. Нет, они спали, как сурки.
— Что случилось? — повторила Татьяна уже более внятно. Она подобралась, словно собиралась броситься на Тимура. А может, так оно и было. Правда, шансы снести с пути стокилограммовую тушу охранника приближались к нулю.
— Ничего особенного, — ответил Тимур. — Дело житейское, мне не привыкать.
Он странно улыбнулся.
Татьяна, как и большинство женщин, имела очень развитую интуицию. А может, дело не в интуиции, а в том, что особенно блестели глаза охранника, и раздувались ноздри, и вообще, он был совершенно не таким, каким помнился еще днем. Тогда он показался Татьяне нестрашным. Скорее, увальнем, чем опасным бандитом. А вот сейчас он стал именно тем, кем был на самом деле.
— Нет, не надо, — прошептала она.
И сама же отметила, что шепчет только для того, чтобы не разбудить детей. Сердце защемило, руки и ноги онемели от страшной мысли.
— Но не детей же, — простонала Татьяна уже громче.
Тимур полез в карман, а второй рукой сделал какой-то жест, который можно было, пожалуй, истолковать как сожалеющий.
— Как приказали, так и сделаю, — вздохнул охранник.
Его голос был искренне сочувствующим. И это стало последней каплей в ее терпении. Татьяна вцепилась руками себе в лицо и закричала:
— Нет, только не детей!
Тимур достал пистолет. Направил его на женщину. Она замолчала, потому что одновременно заворочались и Мишка, и Лена. Вспыхнул в мозгу самый мощный инстинкт — материнский. Он говорил, кричал, что дети должны быть спасены любой ценой. А разум, подло смеясь, отвечал, что здесь, в этой душегубке, просто негде спрятаться и нет возможности остановить горячий свинец, который вот-вот хлестнет по живой плоти, мгновенно вышибая из нее душу, превращая в разлагающийся кусок мяса.
Татьяна попыталась соскочить с топчана. Она хотела сделать для детей хотя бы то, что могла, — прикрыть их собой. Неважно, что эта преграда — ничто; неважно, что, когда она умрет, вообще не останется никакой защиты! Сейчас в женщине говорило только древнейшее необоримое желание — прикрыть потомство любой ценой.
Тимур нажал на курок, целясь в грудь женщине. На серой кофточке появилась дыра — будто бы кратер с лохматыми краями. Этот кратер брызнул алым, протек на одежду. Кофточка потемнела, и темная, почти черная клякса на ней стала расти.
Татьяна почувствовала, что ее тело отказалось повиноваться, а комната начинает стремительно расширяться в размерах, как будто вдруг ей захотелось из каменного мешка объемом в три десятка кубометров стать всей Вселенной.
Но она еще помнила, что должна защищать сына и дочь…
Татьяна качнулась вперед. Руки протянулись к Тимуру, пальцы царапнули воздух.
Тимур выстрелил еще раз — теперь в голову. Гладкая кожа лба Татьяны расцвела индийской меткой. Женщина упала ничком, чуть шевельнулась и застыла. Из-под нее показалась алая лужица.
Тимур посмотрел под ноги, чтобы ненароком не вляпаться ботинками в багряную жидкость. После нее потом обувь не отчистишь.
Дети уже вовсю просыпались, терли глаза.
Тимур терпеливо ждал.
Наконец они осмотрелись. Сын посмотрел на чужого, стоявшего перед ним. Ленка прижалась к братишке.
— А где мама? — удивился Миша.
Тимур показал стволом пистолета. Малыш посмотрел и увидел, что его мама лежит ничком на полу и не шевелится.
Говорят, дети не понимают, что такое смерть. Этот понял сразу. Он сжался в тугой комок, прижал к себе Ленку…
Тимур выстрелил дважды. Ему показалось, что нельзя дать этому страху всерьез вцепиться в детей. Пусть умрут спокойно…
По пуле на каждого. Чистая работа, можно гордиться. Тимур спрятал пистолет, посмотрел на мертвых заложников, взял одеяла и тщательно накрыл их всех. Утром надо будет найти на территории место, где их закопать.
Он вышел, прикрыв за собой дверь комнатки… А эхо, казалось, еще разносит по заводу отголоски последнего детского крика.
