Тогда меня взяли за руку, в которой я держал украденную селедку. Я резко повернулся и увидел перед собой красивую крестьянку лет 18, одетую в темно-зеленое платье с маленьким галстучком на шее, украшенное длинной золотой цепью, показавшейся мне бесконечной. Бе свежее личико светилось добротой, и она напрасно старалась говорить сердитым голосом и делать страшные глаза. Но я, сознавая свой проступок, не смел поднять глаз. "Так ты вор, малютка", — сказала она. "О, нет, мадемуазель, — отвечал я со слезами. — О, нет! Умоляю вас, не говорите так!" — "Но ведь я сама видела". Я молчал. "Почему вы украли?" — "Я был голоден". — "Но что делают твои родители?" — "У меня их нет". — "У тебя нет родителей?" — "Да, они умерли". И я горько зарыдал. "Бедняжка, где же ты живешь?" — "У меня нет никакого жилья". — "Как?! Но как же это могло случиться?" — "Отца вчера убили на баррикаде". — "О Боже мой!"
И так как я плакал горькими слезами, она привлекла меня к себе и, тоже плача, обнимала меня и вытирала слезы. "Ты голоден, бедняжка. Пойдем со мной". Она повела меня с собой, но так как мы пошли по улице Буше, я стал умолять ее не отводить меня к лавочнику, у которого я украл эту несчастную селедку. "О, мадемуазель, — говорил я, — умоляю вас, не дайте мне попасть в тюрьму! Я никогда больше не буду этого делать!" — "Не бойся, малютка, я не хочу, чтобы тебя арестовали, я просто хочу, чтобы ты положил назад то, что украл". Я, весь дрожа, повиновался. Тогда она взяла меня за руку и повела в трактир, заказала там завтрак, и мы сели за стол. Эта женщина взяла меня к себе, и я ношу ее имя. И это та самая женщина, Которая была убита негодяем при известных вам обстоятельствах.
В эту минуту фиакр остановился.
— Мы приехали, — сказал Жобер.
Дом для умалишенных Шарантона известен всему Парижу. Как многие гуманные заведения, этот дом был построен во времена французской республики. "Шарантон", предназначенный для сумасшедших, был построен на окраине Парижа в деревне Шарантон. Там было поставлено 40 кроватей для женщин и столько же для мужчин, одержимых сумасшествием и не помещенных в больницы Парижа. В "Шарантон" помещают только тех, на выздоровление которых есть надежда. Когда же всякая надежда на излечение потеряна, сумасшедших отправляют в Бисерт и Сальпетриер.
Позднее мы еще поговорим о "Шарантоне", так как одна из главных сцен должна произойти здесь — в тот день, когда мы снова встретимся с Левассером.
Жобер провел Панафье прямо к директору, который сказал:
— Так это вы, мсье, уже видели подобный же факт?
— Да.
— В таком случае, идемте. Вы будете нам очень полезны.
Панафье и Жобер последовали за директором. Идя по длинным коридорам, Панафье рассказал директору то, что уже рассказывал Жоберу.
— Все один к одному, — заключил директор.
Вскоре они вошли к Эжени Герваль.
Мы не будем утомлять читателя подробностями уже рассказанной истории. Панафье попросил только описать внешность того, кого она называла Раулем де Ла-Гавертьером.
— Рауля? — переспросила она.
— Рауля!.. — вскричал Панафье, припоминая имя, названное ему Нисеттой.
— Что с вами? — спросили его в один голос директор и Жобер.
— Ничего, ничего. Я убежден, что смогу дать драгоценные сведения.
— Говорите скорее, — сказал директор.
— К несчастью, это невозможно, так как то, что я знаю, должно оставаться тайной, иначе я рискую не достичь цели, которую преследую более четырех лет.
— Как вам угодно, — равнодушно сказал директор. — Вы будете полезны моей больной — это все, что мне нужно. Помогите ей найти то, что у нее украли.
— И я буду обязана вам здоровьем, а господину Панафье — состоянием, — сказала Эжени, — то есть счастьем на этом свете.
— Это именно то, что я думал, — смеясь, сказал директор. — Но, дорогой Жобер, нам с вами пора отправляться на службу.
И директор собрался уходить, но Панафье остановил его со словами:
— Я должен попросить вас об одном…
— Говорите.
— Может быть, мадам Герваль нужно будет выехать отсюда. Возможно ли это?
— Да, теперь возможно. Но надеюсь, что вы с ней не расстанетесь, а еще лучше будет, если вы возьмете Жобера.
— Хорошо, мы так и сделаем.
— Я сейчас же подпишу пропуск.
— Благодарю вас, господин директор.
Директор и его помощник ушли, а Панафье остался наедине с Эжени Герваль.
— Мадемуазель, — сказал он, — я уже четыре года преследую негодяя, жертвой которого вы стали. В настоящую минуту я надеюсь, что поймал его. Вы можете мне подтвердить это.
— Как это?
— Этот человек арестован.
— Но я не хочу, чтобы полицией было начато следствие. Клянусь вам, я бы умерла, если бы мне снова пришлось все рассказывать перед судом.
— Успокойтесь, мадам. Я совершенно с вами солидарен. Я тоже отказался от помощи полиции пять лет назад. Вы будете иметь дело только со мной.
— В таком случае я не понимаю, чего вы от меня хотите?
— Мадам, я думаю, что сегодня ночью нашел негодяя, не прибегая к помощи полиции. Предан-ныв мне люди арестовали его и заперли в приготовленном для этого доме.
— Так вы арестовали его?
