– Хочу предупредить, – надменно взирая на собеседника, произнес Фюрер, пропуская сквозь растопыренную пятерню зеленоватую влажную бороду, вычесывая из нее тритонов, язей и живородящих рыбок гуппи, которые как блестки сыпались на стол, где стоял граненый стакан с водой. – Если не перестанете хулить Президента, испытаете на себе нашу ярость. Вы уподобляетесь жидам и комиссарам, для которых нет ничего святого.
– Ваши белые национальные бельма мешают вам разглядеть, что Президент есть замшевая перчатка на волосатой руке олигарха. – Предводитель красивым жестом отбросил за плечо светлые кудри. Ощутил в нагрудном кармане пробирку с драгоценными пшеничными зернами – вместилищем «красного смысла». – Наш народ сжигают в крематории, построенном по президентскому проекту, а вы как раненые собаки лижете руки своему убийце. Мы атакуем Город Золотых Унитазов, забрасываем лимузины миллиардеров пирожными, а вы нападаете на нас с тыла. Наше терпение иссякает, и вы получите сокрушительный ответный удар.
– Вы – наследники большевиков, истреблявших русский народ! Вы стравили Россию с Германией, поссорили два великих арийских народа. Мы начинаем консервативную революцию, которая вас сметет!
– Мы стоим на пороге Мировой Революции, которая спалит вас, как сухую ботву истории! – Предводитель трепетал от неприязни, и ему хотелось засунуть в отвратительную кисло-зеленую бороду ребристую гранату-лимонку.
Они были готовы напасть один на другого, но вовремя остановились, вспомнив вмененную им свыше задачу.
Фюрер жадно выпил стакан воды, поддерживая в себе необходимый уровень русской идеи. Предводитель прижал ладонь к сердцу, ощутив теплоту магических зерен.
– У нас разные друзья, но общие враги, – примирительно произнес Фюрер. – Повешенный на фонаре либерал одинаково радует взор твоих и моих парней. Идеи евразийцев одинаково питали германский фашизм и русский большевизм. Мы должны стремиться к «красно-коричневому синтезу».
– Мы не должны забывать, что либералы убивали и вас и нас на баррикадах Дома Советов. – Предводитель искал пути к примирению и умело их находил. – Наши флаги развевались рядом. Мы делились патронами, бинтами и хлебом. Нас связывает не меньшее, чем связывало Риббентропа и Молотова.
– Мы недостаточно сильны, чтобы позволить себе роскошь враждовать друг с другом, – вторил ему Фюрер. – Мы должны заключить стратегическое перемирие и покрасить Москву в красно-коричневый цвет.
– Обещаю, красного цвета будет в избытке. Это цвет помидора, разбившегося о башку либерала.
– Азербайджанский персик, раздавленный бутсой скинхеда, напоминает цветом рубашку штурмовика.
– Сейчас состоится матч, который разгорячит молодых героев. Буйная энергия масс перельется в классовую ненависть. Я поведу моих людей к резиденции Модельера, и мы возьмем ее штурмом. Присоединяйся, мой коричневый друг.
– Не важно, кто сегодня выиграет и проиграет на поле. Национальный энтузиазм скинхедов, направляемый железной волей вождя, превратится в удар сокрушительной силы. Мои люди присоединятся к твоим, и мы двумя колоннами пойдем на штурм цитадели, мой красный брат.
Они обнялись. Фюрер дал испить обретенному другу стакан с «русской идеей». Предводитель отсыпал на ладонь союзника несколько красных пшеничных зерен, поведав рецепт заветного хлеба. Оба направились к выходу, чтобы занять места среди соратников. Прежде чем расстаться, Предводитель спросил у Фюрера, указывая на его косматую бороду:
– Давно хотел узнать, почему твои сторонники ходят без волос, а у тебя в избытке растительности?
– Только вождю под силу вынести бремя длинной воли и бремя длинных волос, – был ответ.
И они расстались.
Стадион загудел как вулкан, в котором закипала раскаленная магма, перекатывались глубинные взрывы, выплескивались протуберанцы энергии. На зеленое поле выбегали команды «Спартака» и «Реала» – две легкие вереницы, красно-белая и нежно-голубая, ярко и нарядно сверкавшие на изумрудном ковре.
Болельщики-революционеры развернули алые знамена, махали пунцовыми гвоздиками, в жестяные раструбы пели песни Сопротивления: «Бандера росса» и «Венсеремос». Испанские футболисты удивленно вслушивались в незнакомые песни на незнакомом языке, обращая к трибунам смуглые горбоносые лица благородных идальго.
Национально мыслящие болельщики, бритоголовые, восторженные, размахивали шарфами с изображением гордой птицы, верещали свистками, ревели дудками, скандировали: «Веселися, храбрый росс!..» Кто-то хлопнул петардой, кто-то пустил шутиху, которая полетела над рядами и упала на колени профессору гебраистики, прожгла его чопорный темный костюм. Кумир скинхедов Олег Соколов поворачивал к своим обожателям красивое мужественное лицо, взмахивал руками.
