Легионер ошалело смотрел на женщину. Остановил в воздухе белый от напряжения кулак, плюнул, отстал от харкающего кровью торговца, побежал догонять товарищей, которые неслись вдоль рядов, исчезали в воротах рынка, оставляя побоище, политое соком, с раздавленным виноградом, разбитыми арбузами. И уже верещали милицейские свистки. Вылезали из-под прилавков гомонящие кавказцы. Апшеронский торговец Рафик рыдал, взирая на утраченное богатство.
Нинель платком утирала ему слезы, приговаривая:
– Не плачь, Рафик… Идет Русский Праведник… Несет нам плоды неземные…
В то же время в различных местах города появились плакаты «Смерть жидам!». Никто не видел, как их приклеивали к стенам хасидской синагоги на Большой Бронной, к фасаду театра «Современник», к Соловецкому камню на Лубянке, к зданию Телецентра в Останкине. У всех транспарантов почти одновременно появились операторы с камерами, вызванные неизвестными информаторами. Худой печальный раввин, не торопясь сорвать с фасада синагоги мерзкий плакат, рассказывал журналистам об утеснениях, которые терпят в России евреи, мягко требуя от Президента наказать русских последователей Гиммлера. Главный ведущий правительственного телеканала, ослепительный красавец Сатанидзе, вертел на экране огромной глазастой головой, от которой, как при солнечном затмении, во все стороны исходило черное сияние. Он страстно открывал неумолкающий рот, набитый до отказа острыми мокрыми зубами, и с яростью ветхозаветного проповедника клеймил фашистскую газету «Завтра», откуда изливаются в мир миазмы ненависти. Ему вторили лидеры СПС – маленький горбатый старичок в поношенном лапсердаке, с немытой шеей, с лейкопластырем на незаживающем фурункуле, и благообразная, в чистом платочке, старушка, симпатично окающая, шаловливо пихающая локтем своего глуховатого, слабо соображающего коллегу. Оба партийца указывали на угрозу «русского фашизма», ссылаясь на недавний вопиющий случай в городе Угличе, где неизвестные, со свастиками на рукавах, зарезали царевича Дмитрия.
Мэр и Плинтус, оба в масках, в лимузине с затемненными стеклами, разъезжали по городу, наблюдая, как множатся в нем признаки паники: собираются у Соловецкого камня бывшие узники ГУЛАГа, выходят на демонстрацию члены Общества памяти Михоэлса, во всех театрах столицы, включая Кукольный и «Уголок Дурова», начинают ставить спектакли Мейерхольда, а с продуктовых рынков выезжают колонны грузовиков, груженных дынями и арбузами, и удаляются в сторону Апшеронского полуострова.
– Может быть, мы все-таки перебрали с арбузами, – осторожно заметил Плинтус, который любил по утрам сесть разгоряченными ягодицами в разрезанный прохладный арбуз, а потом погрузить в него свои пылающие щеки.
– Ничего страшного, – ответил Мэр. – Это поможет отечественному товаропроизводителю увеличить производство кабачков… Вы не пробовали усаживаться по утрам на торчащий из грядки кабачок? Это, знаете ли, бодрит…
Их лимузин выехал на Манежную площадь, где еще недавно находился самый глубокий в мире супермаркет, принадлежавший одному чеченскому тейпу. Однако с тех пор, как из-под гостиницы «Москва» забил родник, супермаркет оказался затопленным. Покупателям не помогали ни акваланги, ни батискаф, так что торговля постепенно заглохла, площадь поросла осокой и камышами, среди которых виднелись каменные зверушки и бронзовые уродцы, содеянные скульптором Свиристели.
Они проезжали мимо огромного электронного табло, что висело на фасаде гостиницы «Москва». Повторяя утренние телесюжеты, на табло возникали кадры зарубежного турне Первого Президента России.
Вот он сидит верхом на сфинксе, колотя деревянными ложками в темя загадочному животному древности; вот испытывает новую электронную бомбу на полигоне в штате Невада, после взрыва которой сгорели все утюги в Лас-Вегасе; а вот в чреве кита переплывает Средиземное море, на берегу его встречают посол России в Тунисе и девушки в кокошниках с хлебом-солью.
– Доберусь я до них, специально удаливших Первого Президента прочь из Москвы, – произнес Плинтус, рассматривая изображения на табло. – Вы сказали, дорогой Мэр, что здесь должен появиться главный антисемитский лозунг. Пока что не вижу…
В этот момент табло погасло, стало подобно бархатному черному небу, на котором кое-где мерцали робкие звезды. На черном бархате, ослепительное как алмазная россыпь, возникло слово «Смерть». Проезжавшие автомобили все разом встали, образовав огромную пробку. Тысячи глаз жадно читали грозное, алмазами выложенное слово.
Рядом с ним, словно бриллиантовое колье в замшевом черном футляре, возникло второе слово: «Жидам». Было слышно, как скопившаяся на тротуарах толпа, водители автомобилей и их пассажиры, прилипшие к окнам депутаты Думы, гости столицы в гостинице «Националь» – все единым дыханием повторяли: «Смерть жидам».
