Теперь Мэр горестно созерцал рыхлую, напоминавшую пемзу трассу, где замерли обглоданные грузовики, джипы и «вольво». В некоторых виднелись скелеты водителей и пассажиров, среди которых он заметил костяк известной в прошлом исполнительницы советских песен, отказавшейся подписать «Слово к народу». Крупный скелет певицы держал на коленях скелет болонки, и все это помещалось в металлическом остове «мерседеса».
Пугающие предчувствия не оставляли Мэра. Заговору против Счастливчика и Модельера, автором которого он являлся, грозило разоблачение. Надо было что-то делать. И вдруг решение возникло. Глядя на череп певицы, на ее поющий безгубый рот, он вдруг понял, что должен освободиться от Плинтуса, выдать его Модельеру; повиниться и мнимо покаяться, отведя от себя гнев всесильного временщика, переведя этот гнев на Плинтуса. Это позволит выиграть время; сохранит сердцевину заговора; сбережет проект «Московская коррида», во время которой тореадор Эскамильо преподнесет Счастливчику голову андалузского быка и пронзит Президента шпагой.
«Ложь есть всего лишь частный случай правды. Вероломство – частный случай преданности. Предательство – частный случай дружбы. Подвиг Христа невозможен без подвига Иуды», – повторял Мэр истины, почерпнутые у иезуитов, консультировавших проведение в Москве праздника святого Игнация Лойолы.
Он отказался от посещения других строительных объектов: канала Волга-Амударья, проходящего через Бородинское поле; нескольких мостов через Москву-реку, которые он приказал передвинуть, но которые были унесены течением и плыли теперь где-то в низовьях Оки (решение, которое его посетило, носило эвристический характер) – и кинулся осуществлять свой новый план.
Модельер не отказал в приеме. Однако пригласил не в рабочий кабинет, где в прихожей толпились просители – министры, послы, генералы и олигархи, – но в кабинет массажа, где Мэр, облаченный в торжественный фрак, увидел абсолютно голого Модельера, возлежащего на канапе. Над ним склонился немолодой желтолицый непалец, заостренными костяными иглами, окуная их в фарфоровые мисочки с красками, наносил цветную татуировку. Мэр, весь в черном, с галстуком-бабочкой, каялся перед Модельером, глядя на его сытую спину, наполовину испещренную узорами.
– Токмо по слабости нашей и по недомыслию… Бес вожделения и гордыни душу восхитил… Секиру воздаяния за грехи наши да отведет милосердие от выи склоненной и от очей долу зрящих, бо небо затмило неразумение наше… – бубнил Мэр, глядя, как на розовой упитанной спине Модельера под острой точной иглой возникает голубоватая татуировка: пленного воина привязали к столбу, и палач дротиком выкалывает ему глаза, проталкивая острие сквозь глазные яблоки в глубь мозга… – Виноват, что долгое время шел на поводу у этой отвратительной ядовитой жабы, из-под языка которой то и дело вырывается хула на нашего несравненного Президента, и, да не разгневается ваша светлость, и в ваш адрес, что в конце концов переполнило чашу моего терпения, и я явился с повинной. Не только отрекаюсь от прежней с ним дружбы, но и готов показать на хулителя хоть под присягой…
Игла втыкалась в кожу как в нежный пергамент, впрыскивала черную капельку туши, которая тут же голубела, продолжая изысканную линию восточного рисунка: пленному палач отсекал руки по локоть…
– Он называл нашего любимого Президента гнилым опенком, склизким обмылком, который был найден в бане Первого Президента России, в шайке, где тот мыл свои подагрические ноги. Вас же он называл скользким червем и болезнетворным глистом, проникшим в Президента с черного хода. Я запретил ему богохульствовать, дело дошло до драки, и он пригрозил мне газовой камерой…
Модельер лежал к нему затылком, рассыпав по узорной подушке черные, со стеклянным блеском волосы. Мэр не видел его лица. На коже Модельера возникал новый драгоценный узор: два палача раздвигали пленному ноги, насаживали его на кол…
– Это он, Плинтус, придумал ужасный план московских беспорядков. Подбивал на них Фюрера и Предводителя, намереваясь направить толпы обезумевших коммунофашистов на Кремль. Перед началом футбольного матча мне стал известен его коварный план. Я пытался вам дозвониться, но ваш мобильный телефон оказался выключенным…
Модельер не поворачивался, молчал, и Мэр не знал, какое действие оказывают его слова: достаточна ли степень признания, достигнут ли предел покаяния, у которого следует остановиться и который достаточен, чтобы получить прощение. Модельер стоически переносил прикосновения иглы: палач затягивал веревочный узел на гениталиях пленного, вздергивал на древесный сук…
