В третьей печи уже поджидал его пожилой рабочий, весь в косматом огне. Нагнулся, подцепив мускулистой рукой накаленный добела булыжник. Швырнул в лицо Модельеру. Плевал в него красной слюной. Силился дотянуться до него из печи охваченной пламенем пятерней.
Рядом, покинув обугленный гробик, вставал мальчик, худенький, с горящими русыми волосами. Размахнулся и кинул в Модельера свою собственную, пылающую, как маленькая головня, руку.
Модельер в ужасе бежал вдоль печей, хоронясь за спины истопников. В каждом хромированном боксе бился восставший мертвец, беззвучно ревел проклятия, тащил к себе в огонь, царапал о стенки горящими ногтями. Неслучившаяся революция сгорала в печах, силилась вырваться в русскую жизнь…
Потрясенный, задыхаясь, Модельер выскочил из крематория на свежий воздух. Побрел подальше от бесконечно длинного здания, над которым воздух стеклянно трепетал от теплых распавшихся молекул. Осеннее солнце, отекавшее, словно раздавленный желток, плавало в стеклянном воздухе.
Плужников проснулся в прохладной утренней комнате, в незнакомой постели, накрытый теплым душистым пледом. Он чувствовал себя здоровым, не ощущая боли от ожогов и ссадин, но не помнил и не понимал, кто он такой и как здесь очутился. Его мысли появлялись на один только краткий миг, существовали в тончайшем слое между прошлым и будущим и тут же исчезали, словно промелькнувшие искорки. В них не было ни боли, ни радости, ни целей, ни воспоминаний. Вокруг почти не было звуков и оттенков цвета, а была лишь тонкая пленка бытия, которая перемещалась вместе с его жизнью, тут же исчезая с каждой прожитой секундой.
Он встал из постели. Двинулся к занавешенному окну, из которого пробивались перламутровые лучи. Откинул занавеску. Увидел балкон, заставленный какими-то корзинами, поломанной мебелью, горшками с иссохшими растениями. За окном были дома, в прогал виднелась часть огромного белого собора и округлого золотого купола. На балконе оглядывался на Плужникова и ласково ворковал голубь в бело-розовом оперении. Стоя босиком на прохладном полу, бесчувственный и спокойный, Плужников смотрел на неузнаваемый мир.
Утреннее пробуждение Модельера сопровождалось минутой, когда в дремлющее сознание еще не устремились бурные потоки эмоций и разум, отделенный от толпящихся и настойчивых переживаний, еще находился на шаткой грани яви и сна. В эти ускользающе малые мгновения, лежа в постели, он испытывал странное недоумение по поводу того, откуда возник, как странно и несовершенно устроен, как заслонен от истинного бытия и что оно есть, истинное бытие, в котором ему дано присутствовать. Эти переживания в полусне Модельер называл гносеологическим томлением, дорожил ими, равно как и страдал от них. За ними скрывалась тревожащая, непостижимая сущность, определявшая его появление в мире. Определявшая и сам этот мир, которому угодно было носить в себе Модельера.
Не то чтобы он не знал и не помнил своего происхождения. Напротив, он помнил всю свою жизнь. Мог объяснить нынешнее существование логической чередой перевоплощений, где каждый предыдущий период закономерно приводил к последующему. Например, детство, проведенное во дворах у Тверской-Ямской… Модельер, тогда еще мальчик Эдик, встретил слепого, который смущенно, опираясь на палку, попросил отвести его в укромный уголок, где он мог помочиться. Ликуя, в предвкушении потехи, он отвел слепца к скамейке со старушками. Смотрел, как тот мочится на виду у обомлевших женщин, которые, очнувшись, бросились на убогого с криками и побоями.
Или в школе, где литературу преподавала милая сентиментальная учительница, читавшая наизусть «Евгения Онегина»… Он, увлекаясь фотографией, просверлил в дощатой стене туалета, которым пользовались учителя, аккуратную дырочку… и, дождавшись, когда туда проскользнет учительница, сделал серию снимков. Увеличив фотографии, развесил их в классе перед началом уроков. Несчастная выбежала из класса… И больше не возвращалась.
Позже, когда начались демократические преобразования и закачалась незыблемая башня коммунизма, ночью, с бригадой демократических художников, он размалевал памятник Карлу Марксу в цвета радуги, и наутро москвичи с удивлением увидели смешного попугая, о чем весело рассказали в программе «Взгляд».
Именно он, приглашенный после этого случая на телевидение, в тревожные дни ГКЧП, прервал изнурительные пляски балерин, трясущих лебедиными гузками, вставил кадры с Первым Президентом России, читающим с танка обращение к народу.
