– А несколько дней назад иду по Садовой, а навстречу мне верблюд: двугорбый, под полосатой попоной, с переметными сумами; на костлявой спине, держась за горб, восседает бедуин в белом облачении, будто в пустыне Сахара… И кого только не встретишь в Москве! Мормоны, гуманоиды, верблюды! Ну просто Вавилон какой-то!..
Она заглядывала ему в лицо, желая обнаружить хоть слабый намек на улыбку. Но он оставался нем и спокоен. Чары, лишившие его слуха и речи, продолжали господствовать, и она, чувствуя свою слабость, огорчалась и раздражалась.
– Молчишь, ну и ладно… У Чехова есть рассказ, когда мужик разговаривает с лошадью… Вот и я так же… Мне ведь не с кем поговорить, а ты хоть и не отвечаешь, а слушаешь… Еще помогаешь, сумку с письмами носишь, поклажу всякую… Буду тебя называть Саврасушкой. – Она вздохнула, отчаявшись услышать от него человеческое слово.
Но потом устыдилась своего малодушия. Человек был послан ей для испытания. Она не понимала, в чем это испытание и почему она должна его выдержать. Чувствовала, что этот молодой, переживший несчастье мужчина оказался рядом с ней не случайно… Куда-то ее зовет… Она стоит перед ним, как перед запертой дверью… Но если ее отомкнет, то за этой дверью откроется для нее загадочный путь… Дверь замкнута на таинственный замок с секретом, со множеством ухищрений – и ключ к нему подобрать непросто. Этим ключом, которым отомкнется замок, ключом, от которого улетучатся чары и отлетит колдовство, – будет слово. Одно или сочетание слов. Волшебное сочетание звуков, которое коснется его слуха, и он наконец услышит. Коснется его запечатанных губ, и они захотят повторить звучание.
Ей пришло вдруг в голову, что такое сочетание слов существует в стихах любимых поэтов. Несколько восхитительных слов, подсказанных свыше богооткровенным людям. Слова, как частицы, рассеяны в мироздании. Но Бог собирает их, наполняет творящим смыслом. Открывает этот смысл поэтам, передавая с Неба на землю.
Она открыла первый потрепанный томик… Сладкий ветер нес белые лепестки с облетавших яблонь, и она читала бурные, пряные, разноцветные стихи… Выхватила несколько строк, вдувая их в ухо сидящего перед ней человека:
Резная, ажурная красота строк не совпадала с таинственной прорезью замка. Человек не шевельнулся. Она не отчаивалась. Открыла другую книгу.
Она прочитала стих перед неподвижным лицом… Но ключ стиха не подошел к замочной скважине, которая не пропела, не прозвучала, как железный запор старинного сундука с мелодичной музыкальной пружиной.
Аня раскрыла еще одну книгу, исполненную священных текстов, которыми она старалась расколдовать несчастного. Окропить его той живой серебряной водой, которую когда-то пила сама, становясь ясновидящей. Качалка тихонько поскрипывает, голубеет вечернее окно в переулок…
Это волшебное колыхание света и звука… вновь поразило Аню, до жаркого тумана в глазах, когда любишь всех исчезнувших, кидаешься им вслед с мольбой и слезами, вызывая обратно из небытия… И еще один томик стихов, которые, казалось, писала она сама – о себе, о своей детской нежности, девичьем целомудрии, о единственной, приснившейся в жаркой ночи любви… О букете синих фиалок на дощатом столе, где лежит похоронка, о женском, неистовом птичьем крике в осеннюю тьму, откуда ни искры, ни отклика.
Опыт ее был неудачен. То ли в любимых стихах не оказалось волшебного сочетания звуков, то ли чары, которыми он был околдован, были сильнее поэзии и касались темных сил преисподней, куда не опускался Христос русского Серебряного века.
– Что же с тобой делать… – Она легонько коснулась его волос.
Налила себе вина. Выпила бокал, чувствуя тихие, волнистые токи тепла, струящиеся по комнате. Они достигали его лица, окружали его голову, возвращались к ней обратно, и она на расстоянии чувствовала его лицо. Оно было теплое, но такое, какое бывает у спящего человека.
