– Эй, хозяева! – натягивая рубаху, позвал Книжник. – Мне бы куртку мою вернуть! Она мне дорога как память! Где сейчас такой камуфляж найдешь?
Ответа не последовало. Книжник потоптался на месте, соображая, где выход. Непривычно белый цвет резал глаза. В этом грязном мире такой ослепительный белый выглядит неестественно и даже немного пугает. Неспроста же у древних народов белый – символ смерти.
– А, черт!
Споткнувшись о что-то тяжелое и твердое, он едва не полетел на пол. Это оказался трофейный огнемет, брошенный прямо посреди этой белой «камеры». С шипением потирая ушибленное место, Книжник продолжал озираться.
– Эй! И что теперь? Я не пойму – это карантин или тюрьма?
Он осекся. Тихо отошла в сторону плотно подогнанная дверь. В проеме, в такой же, как у него, простой светлой «робе», стоял Герцог. Это неожиданное явление вызвало у Книжника настоящий восторг. Словно он боялся больше не увидеть здесь знакомых лиц – а одни лишь противогазные «морды».
– Надо же, и ты здесь! – воскликнул парень, невольно бросаясь к Герцогу с объятиями.
В последний момент, сконфузившись, он остановился перед уже старым знакомцем. Тот же рассмеялся и поманил за собой:
– А куда бы я делся? Давай за мной!
Книжник перешагнул порог этого белоснежного «чистилища». Как оказалось, это был шаг в другой, совершенно необычный мир.
Они двинулись запутанными коридорами, в которых Герцог отлично ориентировался. Что неудивительно – ведь он был хозяином этих мест – если это, конечно, подразумевало его прозвище.
– А Зиг где? Три-Три? – спросил Книжник, ежась от сквозняка, которым тянуло вдоль каменных стен.
– Да здесь они, здесь. Сам ведь знаешь – Зиг твой спит мало, Три-Три вообще почти машина…
– А что, у вас всех через карантин прогоняют? – спросил семинарист. – Вы действительно боитесь заразу подцепить? У вас что, эпидемии по округе гуляют?
– Да не в этом даже дело, – отозвался Герцог. – Сам скоро поймешь.
– Надеюсь, – Книжник пожал плечами. – Хотелось бы еще понять, в чем был смысл этого дурацкого испытания в воротах? Ни о чем особенном меня не спрашивали. Подозреваю, что и вас тоже.
– Дело не в вопросах и ответах, – туманно произнес Герцог. – Суть в том, способен ли ты принять то, что встретишь здесь. И стоит ли обитателям Логова показываться тебе на глаза и общаться с тобой.
– Подумаешь, какие вы тут нежные, – проворчал Книжник. Не столько от плохого настроения, сколько от голода, продолжавшего сводить желудок.
Он уже начинал думать, что все эти сложности с проникновением в родовое гнездо Герцога – не более чем ритуал, смысл которого давно забыт, как это часто бывает со старыми традициями. Ему и кремлевские ритуалы раньше нравились далеко не все, а некоторые он считал бессмысленными и даже глупыми. Правда, со временем пришло понимание простой истины: многократно повторяющиеся действия, несущие в себе к тому же сакральное значение, имеют огромный смысл для маленького общества, замкнутого в тесных стенах, окруженных агрессивной средой и врагами. Смысл этот – в сплочении людей, цементировании маленького общества, в создании прочной нити преемственности – из мрака прошлого в туманное будущее. Разумеется, через грязное, потное и злое настоящее.
Размышляя об этом, Книжник не заметил, как оказался в огромном зале, свод которого терялся где-то в вышине, залитой мягким электрическим светом. Однако с электричеством здесь явно затруднений не было – кремлевским впору завидовать белой завистью.
Но все-таки не этот приятный свет вызвал у семинариста стопор, заставив замереть в проеме тоннеля, которым он пришел сюда из белого «чистилища». Кстати, становилось понятно, ради чего были задуманы все эти чрезмерные, как могло показаться, меры предосторожности.
Здесь, под суровыми готическими сводами, лишь отчасти просветленными этими мягкими струящимися лучами, было полно детей. Собственно, здесь и были почти одни только дети – от маленьких, лет шести, до подростков четырнадцати – пятнадцати лет. Вне этого возрастного диапазона было лишь пять-шесть взрослых – на веселую гурьбу голов в сто, не меньше. Вела себя малышня, впрочем, довольно прилично: все сидели за столами, расставленными полукругом перед до боли знакомым предметом.
Школьной доской, исчерченной мелом, – или чем-то, напоминающим мел. Сердце кольнуло все еще свежими воспоминаниями недавней семинарской юности. Похоже, правда, не очень – нет строгих бородатых Наставников в рясах, да и вся эта мелюзга одета во все те же легкомысленные светлые одеяния вроде того, что было сейчас на нем и на Герцоге. Да и не выглядели эти дети замороченными учебой, придавленными строгим распорядком. Сейчас они с неподдельным любопытством разглядывали Зигфрида, сидевшего на почетном месте перед доской и что-то негромко рассказывающего. Тридцать Третий был здесь же: сложа на груди руки, он с улыбкой поглядывал то на Зигфрида, то на детей.
– У вас здесь школа, что ли? – недоуменно произнес Книжник. – Теперь я понимаю, отчего тебя не могли у Вольных выкупить. С такой оравой поди найди свободное золото. Всех кормить-одевать надо…
